Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. ................ POV «Лео»       Он сидел на скамейке напротив и курил.       Я заметил его ещё полчаса назад, когда выскочил на улицу, чтобы принять поставку роз. Он сидел, задрав ворот куртки, и делал вид, что просто смотрит в телефон. Но я знал — он смотрит на меня.       Он приходил так уже две недели. Садился на эту дурацкую скамейку и ждал, когда закончится моя смена.       Я делал вид, что не замечаю. Как делал вид каждое утро после той ночи. Потому что если бы заговорил — пришлось бы думать. А думать было — слишком стыдно. Стыдно — и в то же время я хотел повторить. И это было самое страшное.       До безумия хочу прижаться к нему, вдохнуть его запах, почувствовать, как он дрожит подо мной. И каждый раз, когда это желание поднимается, я убегаю. В работу. В мысли. В злость. Куда угодно, лишь бы не подойти. Потому что если я подойду — придётся признать, что он мне нужен. А признавать это — слишком страшно.       Сегодня во мне что-то щёлкнуло. Я вышел, опёрся руками о перила и крикнул через дорогу: — Ты чего сидишь? — Тебя жду. — Заболеешь. — Я никогда не болею.       Закатить глаза — единственное, что оставалось. — Заходи уже, — махнул я рукой.       Он затушил сигарету и перешёл дорогу. Вошёл в магазин, и воздух сразу стал другим. Теснее. Горячее. — Ещё тридцать две… — я осекся. В последнее время я всё больше начал ловить себя на том, что зацикливаюсь на минутах и секундах. — Полчаса. Посиди тут, не мешай. Мне осталось накрутить герберы и посчитать кассу.       Он сел на высокий стул у окна. Смотрел, как я накручиваю проволоку на палец, вставляю стебель в петлю и фиксирую головку цветка. А затем снова. И снова. Он так внимательно смотрел, что у меня из рук всё валилось. Несколько раз я ронял секатор, терял ножницы и даже сломал несколько хрупких стеблей. Пришлось списать те цветы.       И каждый раз, когда я поднимал глаза, я видел его. Слишком красивого. Слишком близкого. Слишком — моего.       Но не моего. Не по-настоящему. — Ты каждый день так сидишь? — Ага. — Долго? — Недели две.       Я поднял на него взгляд. Он смотрел на меня как-то иначе. Мягко. Тепло. Не так, как смотрел до той ночи. Теперь в его взгляде было что-то ещё. Знание? Понимание? Я не знал. И это пугало. Потому что если он знает, какой я на самом деле — готовый использовать, готовый брать, готовый быть монстром, — то зачем он здесь? Зачем сидит и ждёт меня?       Нужно было отвернуться. Сказать что-то колкое, отодвинуться, поставить стену. Но не вышло. И это бесило. Бесило, что он может так на меня смотреть — а я не могу защититься. — Кен. — М? — Это мило, — фраза выравалась сама. Захотелось провалиться сквозь землю. Он пожал плечами и уставился в телефон. — Просто ждал.       Я отвернулся, чтобы он не видел мою улыбку. Но она всё равно расползалась по лицу. Глупая. Влюблённая. И от этого ещё более нелепая.       Клиентов не было. Я уже почти досчитал кассу. Он подошёл к холодильнику с цветами. Посмотрел на букеты через стекло. — Лео. — М? — отозвался я, не отрываясь от пересчитывания мелочи. — А какие ты любишь?       Я замер. — В смысле? — Цветы. Какие ты любишь?       Никто никогда не спрашивал меня про это. — Даже не знаю… они все красивые…       Я посмотрел на его спину в оранжевой парке. Капюшон он, конечно же, не снял. Руки в карманах. Обычный. Расслабленный. Родной. — Но думаю, что мне больше нравятся тёплые оттенки… — Такие? — он указал на вазу с подсолнухами. — Они похожи на тебя…       Кенни сказал конец фразы так тихо, что я не был уверен, правильно ли услышал. — На что похожи? — Они… ну, они как солнце. Даже когда пасмурно.       Я хихикнул. Глупо так. Легкомысленно. Сразу стало не по себе. Он не это имел в виду. Он просто так сказал. Не думай. Но в голову уже лезло: а если бы он знал, что это уже не в первый раз? Если бы знал, как я трогал себя, уткнувшись в него, пока он спал? Говорил бы он тогда, что я как солнце? И почему он вообще здесь после всего этого? Почему не послал меня? — Да. Думаю, что люблю подсолнухи, — сказал я.       Он кивнул. Задумчиво. Будто я сказал что-то очень важное.

***

      Через два дня я пришёл на смену и увидел их.       Пять огромных подсолнухов в ведре. Отставлены у входа в холодильник. — Это чей-то заказ? — спросил я у Бетси. — А, да. Твой друг заходил. Оплатил и сказал, что вечером заберёт букет. Соберёшь?       Я моргнул. Посмотрел на подсолнухи. На ярко-жёлтые лепестки, на тёмные сердцевинки. И внутри всё сжалось.       Букет. Для кого?       Первая мысль — Карен. Господи, пусть это будет для Карен. Для сестры. Для кого угодно, только не для… Не для кого-то, кто важнее меня. Та ночь была просто… его жалостью? Его готовностью быть использованным, потому что ему всё равно? Я не знаю. Если цветы не для меня — будет больно. Если для меня — будет даже хуже.       Я отвернулся и продолжил работать. Но подсолнухи стояли на видном месте. Я натыкался на них взглядом каждый раз, когда проходил мимо. И каждый раз внутри что-то обрывалось.       Ты же знал. Ты всегда знал, что не можешь быть единственным. Что он такой — его любят все, он со всеми лёгкий, со всеми красивый. А ты просто… оказался рядом.       Я вспомнил ту девушку. Ту, которую он поцеловал тогда, на глазах у всех. Красивая. Уверенная. Не такая, как я. Я вспомнил своего "репетитора". Как я приходил к нему, когда хотел забыться. Как он смотрел на меня — как на вещь. Как на удобный способ. И ничего не помогало. Потому что даже когда его руки были на моём теле, я думал о других руках. О тех, которые сейчас, наверное, держат кого-то другого. И вдруг меня ударило: я сделал с Кенни то же самое. Я использовал его как вещь. Как способ забыться. Я стал тем, кого ненавидел. От этой мысли затошнило.       Я сжал секатор так, что побелели костяшки. Внутри поднялась злость. Злость на Кенни — за то, что он заставил меня надеяться. За то, что сидел на этой скамейке две недели, а сам… сам… Злость на себя — за то, что я всё ещё хочу его. Что даже сейчас, когда внутри всё разрывается от ревности, я хочу, чтобы он подошёл. Коснулся. Сказал, что это всё для меня.       Но это не для меня.

***

      В тот вечер Кенни сам зашёл в магазин. Помахал мне и сел у окна.       Я взял те самые подсолнухи и начал собирать букет. Упаковывать его. Молча. Руки не слушались. Я порвал бумагу два раза. Перевязал ленту трижды, потому что бант выходил кривым. И старался не поднимать глаз. Если бы поднял, то ресницы перестали бы удерживать подступившую влагу.       Так же тихо я вручил ему букет, оделся и закрыл магазин. Мы пошли рядом. Он с цветами. Я — с пустыми руками. Я смотрел на подсолнухи и думал: «Я должен сказать ему. Про ту ночь. Про то, что мне стыдно». Но слова не шли. Потому что если я скажу — это точно станет реальностью. Не сон. Не луннатизм. Не воображение. он поймёт, какой я на самом деле. И уйдёт. А я не выдержу, если он уйдёт. — Ты чего молчишь? — спросил он. — Устал. — Лео. — Что? — Ты врёшь.       Я остановился. — С чего ты взял? — Я тебя знаю.       Я посмотрел на него. На его дурацкое красивое лицо, на его тёмные глаза, на его губы, которые умели говорить такие правильные слова. Которыми он говорит не мне. — Холодно. Пойдём скорее домой, — сказал я и обнял себя руками.       Он ничего не ответил.

***

      Дома я зачем-то сам вызвался подрезать цветы и поставить их в воду.       Я распаковывал подсолнухи и наполнял вазу на кухне. Кенни сразу полез в холодильник, достал какую-то еду и включил плиту, чтобы разогреть её. Мысли продолжали лезть в голову.       Мой бывший репетитор. Он хотя бы не притворялся. Он не делал вид, что я для него что-то значу. Он просто использовал меня — и я знал это. Это было честно.       А Кенни… Кенни сидел на скамейке. Смотрел на меня. Говорил, что я важный. А сам… Зачем ты это делаешь? Зачем ты мучаешь меня?       Я вспомнил тот вечер, когда мы оказались слишком близко. Как он отстранился. Как сказал, что это ничего не значит.       Для него — не значило. А для меня — всё.       Я вспомнил, как он смотрел на меня потом. Как будто я был хрупким. Маленьким. Тем, кого надо жалеть. А я не маленький. Я не хрупкий. Я просто… я просто люблю тебя, идиот.       Злость поднялась откуда-то из живота. Горячая. Липкая.       Ты считал меня ребёнком. Ты не видел меня настоящего. Ты не хотел видеть.       Я хотел сделать ему больно. Хотел, чтобы он понял, каково это — когда тебя не замечают. Когда ты для кого-то просто… просто удобный вариант.       Но я всё равно хочу тебя.       Это было самое страшное. Самое унизительное. Я злился на него — и хотел его одновременно. Хотел, чтобы он подошёл. Коснулся. Сделал что-то — что угодно — лишь бы эта боль превратилась во что-то другое.       Я вспомнил, как он двигался в тот вечер. Как смотрел на меня. Как его руки…       Хватит.       Я сжал стебель подсолнуха так, что он хрустнул.       Холодная вода продолжала течь. Кенни потянулся следом — заглянул через плечо, чтобы посмотреть, сколько осталось. — Осторожно, — сказал он, — ты…       Я обернулся слишком резко. Мы столкнулись. Не сильно. Но достаточно, чтобы его ладонь оказалась у меня на груди — инстинктивно, чтобы удержаться. Он отдёрнул руку, будто обжёгся.       И тут внутри всё взорвалось. — Это для Карен? — спросил я.       Он моргнул. — Что? — Подсолнухи. Для кого? — Для кое-кого важного.       Он смотрел на меня. Растерянно. Непонимающе. Кое-кого важного. Я засмеялся. Нервно. Почти истерично. — Ты сказал, что ждёшь меня. Что сидишь на скамейке две недели. А сам…       Голос сорвался. — Лео, — он шагнул ко мне. — Посмотри на меня.       Я не смотрел. Смотрел в пол. На паркет, на свои носки, на его тень рядом. Не смей плакать. Не смей. — Лео.       Он взял меня за подбородок. Поднял лицо. Я хотел сказать: «Почему ты всё ещё здесь? Почему не идёшь к ней?» Но его пальцы были тёплыми. Такими тёплыми, что я забыл все слова. Осталось только: «Не отпускай». Я не сказал этого вслух. Но, кажется, он понял. — Ты идиот. — Что? — Ты идиот, — повторил он. — Подсолнухи для… тебя.       Он запнулся на последнем слове. Я замер. — Что? — Для тебя. Ты сказал, что любишь подсолнухи. Я запомнил. — Но… ты сказал «для кого-то важного»… — Ты — важный.       Воздух кончился. Я хотел отдёрнуться. Сказать что-то резкое, грубое, чтобы он убрал руки. Чтобы снова стало безопасно. Но его пальцы были такими приятными. Я застыл, как кролик перед удавом. И ненавидел себя за это. За то, что не могу убежать. За то, что не хочу убегать. — Кен… — Я две недели сижу на скамейке, потому что хочу быть рядом. Я покупаю цветы, которые ты любишь. Я… — он запнулся. — Я не знаю, как ещё сказать, что ты для меня значишь.       Я смотрел на него. На его лицо. На его губы, которые дрожали. — Ты серьёзно? — Лео, я никогда не был так серьёзен.       Я выдохнул. И вдруг понял, что не дышал последние полминуты. — Кенни… — М? — Я думал… я думал, ты для кого-то другого. — Нет никого другого.       Я шагнул к нему. Вплотную. — Ты должен был сказать сразу. — Я думал, ты поймёшь. — Я не умею читать мысли. — Я знаю. — И я не умею доверять. — Знаю. — И я боюсь, что однажды ты передумаешь.       Он взял моё лицо в ладони. — Я не передумаю. Я не уйду. Я не выберу кого-то другого. Потому что нет никого другого. Есть только ты. Был только ты. С тех пор как я себя помню. — Кен… — Я люблю тебя, — сказал он. — И это самая страшная вещь, которая со мной случалась.       Всё тело будто окаменело. Не потому что его слова были неожиданными. Я знал. Всегда знал. Знал по тому, как он смотрел на меня — будто я был единственным светом в тёмной комнате. По тому, как он сидел на той скамейке часами, просто чтобы быть рядом. По тому, как он позволил мне использовать себя в темноте — и не сбежал, не обвинил, не разлюбил.       Я знал, что он любит меня. Так же точно, как знал, что завтра взойдёт солнце. И именно поэтому мне было страшно. Потому что его любовь была не абстракцией. Она была настоящей. Требующей. Живой. Она смотрела на меня каждое утро за завтраком, ждала меня после работы, дышала со мной одним воздухом. А вот уже, что с этим делать, я не знал.       Он любит меня. И это было самое страшное, что могло случиться и со мной. Потому что теперь нужно было решать: сбежать или остаться. Спрятаться или поверить. Продолжать бояться или — сделать шаг.       Внутри всё дрожало. Не от холода. От выбора, который я не знал, как сделать. — Ты правда думал, что я не знаю? — спросил я тихо. И в этом вопросе было всё: и мой страх, и моя надежда, и моя мольба о том, чтобы он не ушёл, пока я учусь не бояться.       Он моргнул. — Что? — Что ты любишь меня. Ты правда думал, что я не знаю?       Пауза. Долгая. Казалось, он перестал дышать. — Просто не верил, что это может быть правдой.       Он смотрел на меня. В его глазах блестело. — А теперь? — А теперь… — я взял его за руку. Положил себе на грудь. Туда, где сердце колотилось как сумасшедшее. Говорить ничего не пришлось. Тепло. Давление. Он кивнул. Его дыхание — ближе, чем должно быть. — Кен… — выдохнул я, и в этом не было предупреждения. Только имя.       Я не подумал. Не успел. Он просто наклонился. Хотелось остановить его. Хотелось продолжить мучить — за все эти недели, за всё, что я выдумал, за всю боль, которую он причинил, не зная об этом.       Но я не стал.       Поцелуй был неровный, короткий, почти неуклюжий. Но настоящий. Его пальцы сжались на моей футболке, будто он боялся, что я исчезну.       Я отстранился первым. Но не резко. Хотелось провалиться сквозь землю от того, как это было правильно. И от того, как я этого не заслуживаю. — Прости, — сказал он тихо. — Я… — Не надо, — перебил я также тихо. — Пожалуйста. Не извиняйся.       Мы стояли близко. Слишком близко. И впервые это не казалось ошибкой — только чем-то сложным и пугающим. Не обнялись. Просто стояли. Но пока что было достаточно просто стоять.       Я смотрел на него и думал: "Я должен буду поговорить с ним. Про ту ночь. Но не сегодня. Сегодня я хочу просто верить, что меня можно любить». Я знал, что это трусость. Но ничего не мог с собой поделать. Завтра я стану монстром снова. А сегодня — позволю себе быть любимым. — Лео. — М? — Подсолнухи правда твои любимые? — Ага. — Я запомню.       Он улыбнулся мне. Той самой улыбкой. А потом выключил воду, которая уже давно переливалась через край вазы.