Жизнь удалась (почти)

Лео       Я взорвался не сразу.       Сначала я ходил по комнате — слишком быстро, слишком резко, будто стены были тесными. Потом остановился. Потом снова начал. Потому что если остановлюсь — я заору. — Перестань, — сказал я.       Он поднял голову от стола. Спокойный. Ровный. Невыносимый. — Что? — Перестань делать такое лицо. — Какое? — Вот такое, — я махнул рукой, чувствуя, как внутри закипает. — «Я сейчас всё улажу». «Я знаю, как будет лучше». Ты опять это делаешь. — Лео, я просто сижу. — Ты сидишь и уже прикидываешь, где найти эти грёбаные деньги, да? Уже думаешь, кому должен позвонить, где подработать, что продать?       Он медленно выдохнул. Этот его выдох — будто он считает до десяти, прежде чем ответить. — Я просто… — Нет, ты не просто. Ты опять меня опекаешь. Ты опять смотришь на меня, как будто я сейчас рассыплюсь.       Я подошёл ближе. Мне нужно было, чтобы он понял. Чтобы увидел. Чтобы перестал быть этим грёбаным спасателем. — Ты меня вообще видишь?       Он встал. Не резко. Но сразу стало ещё теснее. — Я тебя вижу. — Нет! — я почти крикнул. — Ты видишь проблему. Ты видишь деньги, которые я потерял. Ты видишь мою злость на этого клиента, на себя, на весь день. Но не меня.       Голос сорвался. Я ненавидел себя за это. — Я не стеклянный. Я не твой проект по спасению. — Я знаю, что ты не стеклянный. — Правда? А ведёшь себя так, будто я идиот, который не заметил не прошедшую оплату! Я заметил, Кенни. Я просто заметил слишком поздно. И теперь у нас на семьсот баксов меньше, потому что я облажался. — Ты не облажался. Это клиент облажался. — Какая разница?! — я ткнул пальцем себе в грудь. Туда, где всё горело. — Плачу я! Я! Эти деньги я мог бы отложить, мог бы заплатить за курсы, мог бы… — я сбился. — Мог бы в конце концов купить сам эту сраную что одну розу! А теперь этих дегег нет. И ты сидишь и делаешь вид, что ничего не случилось. — Я не делаю вид… — Ты сглаживаешь! — перебил я. — Ты держишь всё в своих руках! «Не парься», «решим», «бывает». А мне надо, чтобы ты просто… просто побыл со мной в этом дерьме! Не решал. Не спасал. Не успокаивал. А просто был и не убегал.       Тишина натянулась, как канат. Я слышал своё дыхание. Слишком частое.       Он шагнул ко мне. — Ты хочешь, чтобы я перестал держать? — Я хочу, чтобы ты выдержал, — прошипел я. — Это не одно и то же.       Мы стояли слишком близко. Я чувствовал его тепло. Его запах. Его взгляд — тяжёлый, тёмный. — Ты боишься, — сказал он глухо. — Боишься, что если я отвечу тебе по-настоящему, ты не справишься. Я же знаю.       Я усмехнулся. Зло. Почти отчаянно. — А ты боишься, что если ответишь, то окажется, что тебе это тоже нужно. Что ты тоже злишься. Что ты тоже устал тащить.       Он замер.       Я попал.       Он смотрел на меня долго. Слишком долго. Потом медленно кивнул. — Да.       И это было честно. — Я устал, — сказал он вдруг. Голос другой — без защиты. — Я устал, что мы считаем каждую копейку. Что ты приходишь и молчишь, потому что боишься меня нагрузить. Что я не знаю, как помочь, кроме как сказать «всё будет хорошо», хотя сам не уверен.       Он сделал шаг ещё ближе. Не мягко. Не утешающе. Почти угрожающе. — Ты хочешь грубо? — его голос стал ниже. — Хочешь, чтобы я перестал сглаживать?       Я задохнулся от злости. — Да. — Хочешь, чтобы я не отводил взгляд, когда ты орёшь про эти грёбаные розы? — Да! — Хочешь, чтобы я злился вместе с тобой?       Я почти дрожал. — Да, чёрт возьми!       Он резко схватил меня за плечи. Не больно — уверенно. Так, что я не мог двинуться. — Тогда ори, — сказал он. — Давай. Я здесь. Я не исчезну. Не сломаюсь. Не начну тебя чинить.       Я толкнул его. Сильно. Сердито. Всей злостью, которая копилась неделями. — Ты всегда думаешь, что сильнее!       Он оттолкнулся обратно, удержав равновесие. Не сдвинулся ни на сантиметр. — А ты всегда проверяешь, выдержат ли тебя! — Потому что никто не выдерживал! — А я? — Ты первый!       Мы стояли, тяжело дыша. Злость кипела. Но не разрушала. Держалась. Как стена, на которую можно опереться. — Я не удобный, — выдохнул я. — Я не тихий. Я не аккуратный. Я теряю деньги, я ошибаюсь, я прихожу и бешусь из-за цветов. — Я знаю, — сказал он. — И мне не нужен удобный.       Он наклонился ближе. Почти лоб ко лбу. Я чувствовал его дыхание на своих губах. — Мне нужен ты. Такой. Грязный. Громкий. Живой.       Я закрыл глаза.       Потому что если бы я их не закрыл — я бы разрыдался.       Потом открыл. Яростные. Мокрые. — Не уходи. — Я здесь, — жёстко, без сладости. — Я вижу. Я выдержу.       Его руки всё ещё держали меня за плечи. Не отпускали. — Тебе не нужно быть удобным, — сказал он. — Но и ломать меня не нужно.       Он отпустил. По собственной воле. Не отступая. Просто давая мне воздух. — Мы можем играть в это, — говорит Кенни. — Когда тебе нужно. Но я рядом. Не сверху. Не вместо тебя.       Я смотрю на него и чувствую, как внутри что-то рвётся. Не больно — освобождающе. Он сказал это. Он правда это сказал. Играть. Он назвал это игрой. Не болезнью. Не проблемой. Не тем, что надо лечить.       Игра.       Я делаю шаг вперёд. Медленно. Впиваюсь взглядом в его глаза. — Тогда играй, — говорю я тихо. Почти шепотом. Но в этом шепоте — вся грёбаная ярость мира. — Во что? — Кенни не отводит взгляд. — В войну.       Я толкаю его. Не в грудь — в плечо, резко, со всей дури. Он делает шаг назад, но не падает. Конечно, не падает. Он же грёбаная скала. — Ты хочешь войны? — В его голосе появляется что-то новое. Хрипотца. Опасность. — Я хочу, чтобы ты перестал быть святым, — рычу я. — Хочу, чтобы ты показал мне своё дерьмо. Хочу, чтобы ты ненавидел меня хоть секунду. Хочу, чтобы ты трахнул меня так, как будто я твой враг.       Кенни смотрит. Секунду. Две. Потом в его глазах что-то загорается. Не контроль — что-то дикое, что он так долго прятал за этой своей грёбаной опорой. — Ты уверен? — спрашивает он. И это не вопрос заботы. Это последнее предупреждение перед тем, как сорвётся цепь. — Заткнись, — выплёвываю я. И бросаюсь на него.       Я бью его кулаком в грудь — он перехватывает мою руку. Я замахиваюсь второй — он ловит и её. Я пытаюсь вырваться, пнуть его, укусить — он прижимает меня к стене, и я слышу, как мои лопатки врезаются в штукатурку. — Пусти! — ору я ему в лицо. — Нет, — рычит он. — Ты хотел меня настоящего? Получи.       Он вдавливает меня в стену всем телом. Жёстко. Без сантиментов. Я чувствую каждую мышцу, каждый грёбаный сантиметр его тела, и это заводит до помутнения. — Ненавижу тебя, — шиплю я. — Ненавижу, когда ты такой... правильный. — А я ненавижу, когда ты ломаешь себя, — отвечает он, вжимаясь бёдрами в мои. — Когда ты делаешь вид, что тебе всё равно. Когда ты орёшь, но не говоришь, что тебе нужно. — Мне нужно, чтобы ты заткнулся и трахнул меня, — выдыхаю я. — Попроси. — Что? — Попроси. — Он сжимает мои запястья так, что кости ноют. — Не ори — попроси. По-человечески.       Я смотрю на него и чувствую, как ярость закипает с новой силой. Он играет. Он правда играет. И он выигрывает этот раунд. — Пожалуйста, — говорю я сквозь зубы. — Трахни меня, пока я не сдох от этой грёбаной пустоты внутри.       Кенни смотрит в мои глаза. Долго. Потом медленно кивает. — Так бы сразу.       Он разжимает пальцы, и мои руки падают вниз. Но свобода длится секунду — он хватает меня за затылок и целует. Не целует — жрёт. Кусает мои губы, врывается языком, и я чувствую вкус крови — своей или его, хрен поймёшь.       Я вцепляюсь в его волосы, тяну, заставляя запрокинуть голову, и кусаю его шею. Сильно. До хруста кожи на зубах. Он шипит, но не отстраняется — наоборот, задирает голову, подставляя горло. — Ещё, — выдыхает он. — Оставь след. Я хочу, чтобы завтра всё болело.       Я впиваюсь зубами в место, где бьётся пульс, и чувствую, как его сердце колотится под моими губами. Быстро. Дико. Он не спокоен. Он просто умеет держать. Но сейчас — не держит. — Ты дрожишь, — говорю я, отрываясь от его шеи. — Да, — он смотрит мне в глаза. — Я боюсь сделать тебе больно. — А я хочу, — шепчу я. — Я хочу чувствовать боль. Понял? Я хочу, чтобы внутри всё горело. Чтобы я не думал ни о чём, кроме того, как ты во мне.       Кенни выдыхает. Дрожаще. И я понимаю, что он сдался.       Он разворачивает меня лицом к стене. Резко. Я упираюсь ладонями в холодную штукатурку и слышу, как за спиной он возится с пуговицами на моих джинсах. — Руки на стену, — командует он. — Не смей убирать. — А то что? — огрызаюсь я через плечо. — А то я остановлюсь.       Я замираю. Потому что это самая страшная угроза из всех возможных. Упираюсь ладонями в стену. Слышу, как он сплёвывает себе на пальцы, и через секунду они уже во мне — сухие, грубые, без подготовки. Я шиплю сквозь зубы. — Больно? — спрашивает он. В голосе — не нежность. Тёмный интерес. — Ещё спрашиваешь, — выдыхаю я. — Хорошо.       Он добавляет второй палец, растягивая резко, почти жестоко. Я вжимаюсь лбом в стену и чувствую, как член упирается в холодную поверхность. — Ты такой узкий, — говорит Кенни мне в ухо, дыша горячо. — Такой злой. Такой мой. — Не твой, — рычу я. — Ничей. — Мой, — он кусает мочку уха. — Смирись.       Он убирает пальцы и я слышу, как расстёгивается его ширинка. Секунда — и головка упирается в меня. Не входит — давит, дразнит. — Давай, — шиплю я. — Не тяни. — Попроси. — Уже просил. — Я хочу ещё.       Я поворачиваю голову и смотрю на него через плечо. Он стоит сзади — раскрасневшийся, губы припухшие, глаза тёмные. В них — голод. Чистый, дикий голод. — Выеби меня, — говорю я чётко. — Сильно. Грубо. Как будто я твой враг. Как будто ты хочешь меня уничтожить. — А если я хочу не уничтожить? — шепчет он, входя на один миллиметр. — А что ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты знал, — он входит глубже, и я задыхаюсь, — что даже когда я делаю тебе больно — я держу тебя.       И он входит до конца.       Я кричу. Не от боли — от того, как это правильно. Как заполняет пустоту. Как затыкает все голоса в голове, оставляя только одно — он во мне, он двигается, он дышит, он есть. Кенни трахает меня жёстко. Без сантиментов. Без «тебе приятно?» и «так хорошо?». Он просто вбивается в меня снова и снова, и каждый толчок отдаётся в позвоночнике, в черепе, в кончиках пальцев. — Ты мой, — рычит он, вжимаясь бёдрами. — Мой злой. Мой дикий. Мой. — Заткнись! — ору я, но из горла вырывается только хриплый стон. — Не заткнусь, — он шлёпает меня по заднице. Сильно. Звонко. Я вздрагиваю и сжимаюсь вокруг него. — Ты хотел настоящего? Я настоящий. Я хочу, чтобы ты кричал. Чтобы соседи слышали. Чтобы весь мир слышал, что ты мой. — Я ничей! — выдыхаю я, когда он попадает в особо чувствительную точку. — Мой, — он наклоняется и кусает меня между лопаток. — Скажи это. — Нет. — Скажи. — Пошёл ты.       Злорадный смех обжигает ухо. — Куда? Я и так внутри тебя. И никуда не уйду.       Он ускоряется. Я уже не кричу — я просто стону в голос, утыкаясь лбом в стену, и чувствую, как внутри закипает оргазм. — Не смей кончать, — командует он, перехватывая мой член и сжимая у основания. — Пусти! — я пытаюсь ударить его локтем, но он ловит и заламывает руку за спину. — Не-а. — Он двигается медленнее, но глубже. Доводя до исступления. — Ты будешь кончать, когда я скажу. — Ненавижу тебя, — шепчу я. — Я знаю. — Он целует мой висок. — И это нормально. Ненавидь. Только оставайся. А вот теперь... кончай.       Он разжимает пальцы на моём члене и одним движением доводит до предела. Я кончаю с криком, брызгами на стену, и чувствую, как следом за мной кончает он — глубоко, сильно, с рыком, от которого вибрирует воздух.       Мы стоим, прижатые к стене. Мокрые. Дрожащие.       Кенни выходит медленно. Я морщусь от чувства пустоты. Он разворачивает меня к себе, прижимает лбом к своему плечу. — Я здесь, — шепчет он. — Я держу.       Я молчу. Потому что если открою рот — разревусь. — Ненавижу тебя, — бормочу я в его мокрую от пота футболку. — Знаю. — Он гладит меня по затылку. — Я тебя тоже.       Я поднимаю голову. Смотрю в его глаза. — Правда? — Иногда, — он усмехается устало. — Когда ты правда бесишь. Но это ничего не меняет.       Я киваю. Прижимаюсь щекой к его груди. Слушаю, как бешено колотится сердце. — У тебя тоже быстро бьётся, — шепчу я. — Ты не такой спокойный, как кажешься. — Никогда не был, — он целует меня в макушку. — Просто учусь держать. Ради тебя.       Я закрываю глаза. Внутри — выжженная пустота. Но она не страшная. Она чистая. И в ней — только он. — Просто будь рядом. Когда я злюсь. Когда ору. Когда теряю деньги. Не решай. Просто будь.       Он кивнул. — Я могу. — Правда? — Правда.       Я выдохнул. Длинно. Дрожаще. — Семьсот баксов, Кенни. Целых семьсот. — Знаю. — Мы могли бы… столько всего. — Знаю. — А теперь их нет. — Но мы есть.       Я посмотрел на него. — Это не утешение. — Это не утешение, — согласился он. — Это факт.       Я уткнулся лбом в его плечо. Он обнял. Молча. Мы стояли так долго. И когда я наконец заговорил, голос был тихий, почти спокойный. — Завтра пойду к Бэтси. Скажу, что могу брать больше смен. — Я тоже посмотрю, где можно подработать. — Ты и так спишь по четыре часа. — А ты не считай.       Я усмехнулся. Устало. Горько. Но — усмехнулся. — Идиот. — Сам такой.       Он поцеловал меня в макушку. — Мы справимся. — Знаю. — Просто сегодня хреново. — Очень хреново. — А завтра — посмотрим.       Я кивнул. И мы остались стоять. Обнявшись. В тишине.