Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер: Внимание! Глава может содержать нецензурную лексику и сцены насилия и разврата, поэтому ее не рекомендуется смотреть никому! Не курите, не пейте и не употребляте. Кенни можно — он бессмертный. !!! Ещё одно важное дополнение! Я не знаю всех тонкостей такого вида секса, поэтому прошу прощения, если это выглядит некорректно. !!! ................ POV «Кен»       Я сидел на подоконнике с кофе и сигаретой, смотрел в окно на серый город и думал о том, что сегодня даже умирать лень. Просто день такой — никакой.       Входная дверь хлопнула. Лео пришёл раньше обычного. — Кен? — голос из прихожей какой-то странный. Напряжённый, что ли. — На кухне, — крикнул я, затягиваясь.       Он появился в дверях. И я чуть не выронил сигарету. Потому что в руках у него был букет. Цветы. Бордовые, огромные, на длинных стеблях. Хризантемы. Одноголовые, как шары на палках. Я моргнул, изогнул бровь, не понимая, что происходит. — Лео... это... — Привет, — сказал он. И покраснел. Сильно. До ушей. — Ты чего? — Я... ну... — он мял букет в руках, переводя взгляд с меня на цветы и обратно. — Я сегодня в магазине... ну, на работе... смотрел на них. — Смотрел? — Ага. Долго, — он смущённо улыбнулся. — Клиентов не было, а я стоял и смотрел на эти хризантемы. И думал о тебе.       Я замер. Сигарета догорала в пальцах. — Обо мне? — Ну да, — Лео покраснел ещё сильнее, если это вообще возможно. — Они не как твой капюшон. Они вообще другого цвета. Но мне почему-то казалось, что этот цвет... ну... подходит тебе. — Какой цвет? — Бордовый, — он посмотрел на букет, потом на меня. — Он тёплый. Глубокий. Не кричит, но притягивает взгляд. И они такие... одни. Не в куче, не в сборной солянке. Просто одна на стебле. Стоит себе. А если присмотреться — там столько всего. Лепестки, текстура, глубина.       Я вылупился на него. На этого идиота, который стоял посреди кухни с дурацкими хризантемами и говорил про меня такие вещи, что у меня внутри всё переворачивалось. — И пахнут они, — продолжал Лео, уже не в силах остановиться, — горьковато, но тепло. Как ты. Как твои сигареты и шоколад. Я когда понюхал, сразу про тебя подумал. — Лео, — сказал я. Голос сел. Пришлось откашляться. — Что? — Ты... ты серьёзно купил мне цветы? Просто потому что они напомнили меня? — Ага, — он кивнул, и в глазах засветилась такая надежда, что у меня сердце сжалось. — Я понимаю, если не нравится, просто я подумал, может, тебе будет приятно, я никогда не дарил тебе цветы, а ты заслуживаешь, чтобы тебе дарили, просто так, без повода, потому что ты... — Лео. — Что? — Заткнись и давай их сюда. Но сначала — подрежем и поставим в вазу. Чтобы не сдохли.       Он замер. Потом улыбнулся — растерянно и счастливо. — Правда? — Правда. Тащи вазу.             Лео метнулся к шкафу с посудой, вазы у нас не было, поэтому пришлось воспользоваться бутылкой от газировки. Мы встали рядом у раковины. Я тушил сигарету, пока он подрезал стебли под краном. Ловко, профессионально — сказывается работа в цветочном. — Наискосок надо, — бормотал он, — чтобы воду лучше пили. И нижние листья убрать, а то в воде сгниют.       Я смотрел, как его пальцы осторожно обрывают лишнее, как он аккуратно ставит каждую хризантему в бутылку, расправляя лепестки. — Ты прямо как с детьми, — сказал я. — А? — он поднял взгляд. — С цветами. Нежно так.       Он снова покраснел. — Ну... они живые. Им нужна забота. Как и всем. — Как и мне? — спросил я. Просто так. Не ожидая ответа. Он посмотрел на меня. Серьёзно, открыто. — Особенно тебе.       Я отвернулся, делая вид, что поправляю цветы. Горло сжалось. В носу защипало. — Красиво получилось, — сказал я. Голос хриплый. — Ага.       Мы поставили "вазу" на подоконник. Бордовые хризантемы гордо возвышались над нашим обычным вечерним хаосом — пепельницей, кружкой с остывшим кофе, забытой пачкой сигарет. — Они правда похожи, — сказал я тихо. — Правда? — малыш просиял так, будто я сказал что-то невероятное. — Правда. Спасибо.       Мы стояли друг напротив друга. Я с цветами за спиной, он с красными щеками. Идиллия, блять. — Я никогда не думал о цветах, — сказал я. — Вообще. Никогда. Мне никто их не дарил. — Теперь будут, — сказал Лео. И снова покраснел. — То есть, я хотел сказать, если ты хочешь, я могу иногда... ну, смотреть на них и думать о тебе... и приносить...       Я не дал ему договорить. Взял его лицо в ладони и поцеловал. Не жадно, не торопясь. Медленно, смакуя, вкладывая всё, что не умел сказать словами. Он выдохнул мне в губы и обнял за шею. — Кенни, — прошептал он в перерыве между поцелуями. — М? — Ты правда их заслуживаешь. Не только цветы. А всё. Ты заслуживаешь, чтобы о тебе думали. Чтобы тебя замечали. Чтобы тебе дарили красивое просто так.       Пришлось зажмуриться. Потому что если бы я не зажмурился — разревелся бы. — Лео. — М? — Заткнись и целуй меня.       Он засмеялся и поцеловал. Мы целовались долго. Стоя у окна, прижавшись друг к другу. Его руки на моей талии, мои — в его волосах. Сладко, медленно, бесконечно. Я проводил пальцами по его затылку, по шее, по плечам — везде, до чего мог дотянуться. Лео гладил мою спину, водил ладонями по пояснице, по бокам, будто запоминая на ощупь. — Пойдём на диван, — шепнул я. — А цветы? — На месте. Мы их уже спасли.       Я взял его за руку и потянул за собой. Мы легли на диван, но не разрывая касаний — он сверху. Поцелуи стали, ещё глубже, медленнее. Я провёл рукой по его щеке, по скуле, очертил линию челюсти. Он прикрыл глаза, выдыхая мне в губы. — Ты такой... — прошептал я. — Какой? — Тёплый. Мягкий. Мой.       Лео улыбнулся, не открывая глаз, и поцеловал меня снова — нежно, долго, будто пил. Я гладил его спину, проводил ладонями по лопаткам, по позвоночнику, вниз, до поясницы, и обратно. Он выгибался под моими руками, как кот, довольно и расслабленно. — Кенни, — выдохнул он. — М? — Твои руки... я люблю, когда ты меня трогаешь. — А я люблю трогать.       Я провёл пальцами по его груди, очертил соски, почувствовал, как они твердеют под подушечками. Он вздохнул, чуть громче, и прижался ко мне плотнее. — Сними, — попросил я, потянув за футболку.       Он стянул её через голову. Я сел, чтобы стянуть свою, и мы снова легли — теперь кожа к коже, горячо и правильно. Я обнял его, прижимая к себе, провёл ладонями по всей спине — от плеч до поясницы, чувствуя каждый позвонок, каждую мышцу. Он зарылся лицом мне в шею и целовал — ключицу, ямочку под кадыком, место, где бьётся пульс. — Лео... — выдохнул я. — М? — Я люблю тебя. Так сильно, что иногда дышать трудно.       Он поднял голову, посмотрел мне в глаза. В груди начало щемить. Не от боли. От нежности. — Я тоже тебя люблю, Кенни. Больше всего на свете.       Мы очень долго целовались. Медленно, глубоко, не торопясь. Я гладил его по груди, по животу, водил пальцами по рёбрам, чувствуя, как он дышит под моими руками. Он проводил ладонями по моим плечам, по бицепсам, по груди — изучающе, нежно, будто впервые трогал. — Кен, — шепнул он мне в губы. — М? — Можно? — Всё можно.       Руки сами нашли путь под резинки штанов. — Холодно, — выдохнул он, когда мои пальцы коснулись его живота. — Сейчас согрею.       Я стянул с него штаны вместе с боксерами, потом свои. Мы снова прижались — теперь уже полностью голые, кожа к коже, горячо и правильно. Он взял мой член в руку. Тёплую, мягкую, нежную. Повёл медленно, глядя в глаза. — Хорошо? — спросил он. — Очень.       Потянулся к его джинсам. Расстегнул, спустил, взял в руку. Твёрдый, горячий, пульсирующий.       Мы лежали друг напротив друга, глядя в глаза, и дрочили друг другу. Медленно, в такт, не разрывая взгляда. Но главным были не руки — главным были губы и пальцы, которые всё время находили друг друга.       Я целовал его — в губы, в щёки, в уголки глаз, в висок. Он гладил меня по лицу, проводил пальцами по бровям, по скулам, по шее. Я прижимался лбом к его лбу, чувствуя его дыхание на своих губах. — Кенни, — выдохнул он. — М? — Ты такой... красивый... когда... — Когда что? — Когда просто есть. Рядом.       Из моего рта вырвался стон. От его руки, от его слов, от того, как его взгляда. — Лео... — Я здесь, — Лео поцеловал меня в уголок губ. — Я рядом. Ты мой.       Мы двигались быстрее, тяжелее дышали, но не отводили глаз и не переставали касаться. Я гладил его по бедру, по животу, по груди. Он водил пальцами по моим плечам, по шее, по губам. — Я сейчас, — выдохнул он. — Я тоже. Давай, кончай, малыш.       Он кончил первый. Прямо мне в руку, с тихим стоном, глядя в глаза. Я чувствовал, как пульсирует его член, как горячо, как сильно. И в этот момент я приподнялся и поцеловал его — долго, глубоко, чувствуя, как он вздрагивает в моих руках.       Это подбросило меня. Я кончил следом, в его ладонь, с его именем на губах, не разрывая поцелуя.       Мы лежали, тяжело дыша, прижавшись друг к другу. Я гладил его по спине, он водил пальцами по моей груди, чертил узоры на коже. — Кенни, — прошептал он. — М? — Ты правда думаешь, что я угадал? С цветами?       Бордовые хризантемы стояли в бутылке, гордые, красивые, не кричащие. Свет из окна падал на лепестки, делая их почти прозрачными по краям. — Да, — сказал я. — Угадал. — Я рад. — Я тоже.       Он поцеловал меня в плечо. Потом чуть выше. Потом в шею. Я прикрыл глаза, чувствуя, как его губы движутся по моей коже. — Лео. — М? — Спасибо, что смотрел на них так долго. И думал обо мне. И что подрезал. А то бы сдохли.       Малыш засмеялся тихо, уткнувшись мне в плечо, и его смех отозвался вибрацией в моём теле. — Я всегда о тебе думаю, Кенни. Даже когда просто смотрю на цветы. И всегда о них позабочусь. Как о тебе.       Чтобы видеть его лицо, я перевернулся на бок. Провёл пальцем по его щеке, по скуле, по губам. Он поймал мой палец губами, поцеловал кончик. — Ты мой, — сказал я. — Твой. Весь.       Мы лежали, обнявшись, и смотрели на цветы. Солнце медленно ползло по подоконнику, заливая комнату тёплым светом. Где-то за окном шумел город, но здесь, внутри, было спокойно и безопасно. — Знаешь, — сказал я тихо, — я тоже всегда о тебе думаю. Даже когда просто сижу на подоконнике и курю. — Правда? — Правда.       Лео улыбнулся мне в шею. — Мы такие дураки. — Самые лучшие.       Я закрыл глаза. Хотелось ещё полежать. Под его рукой, под его дыханием, под запахом горьковатых хризантем на подоконнике. И впервые за долгое время — мне не хотелось умирать. Совсем.