Жизнь удалась (почти)

Дисклеймер (предупреждение о триггерах)! Внимание! Эта глава содержит сцены, которые могут быть эмоционально тяжёлыми или вызывающими (триггерными) для некоторых читателей. В ней описываются: сексуализированное насилие в детстве и подростковом возрасте, диссоциация и вытеснение травматического опыта. Если вы переживали подобный опыт или сейчас находитесь в уязвимом состоянии — пожалуйста, позаботьтесь о себе. Эту главу можно отложить и прочитать в более устойчивом и стабильном состоянии. Берегите себя. ❤️ .......... POV «Лео»       Я проснулся от того, что что-то было не так.       Не звук. Не свет. Просто — внутри. Как будто за ночь в голове переложили все вещи, и теперь они стояли не на тех полках.       Лежал, смотрел в потолок и думал. О чём? Ни о чём. Просто смотрел. А потом вспомнил сон. Дурацкий, обрывочный. Там была та комната. Гирлянда с перегоревшей лампочкой. Постер с Рианной. Неоново-зелёные ногти на моих запястьях.       Я моргнул. И вдруг — как током ударило. Мне было тринадцать. Я пришёл к Кристин. Я постучал. Меня втащили внутрь. Был мужчина. Потом... потом меня трахнули. Не «что-то произошло». Не «меня заставили сделать что-то неприятное». Меня изнасиловали.       Сердце колотилось где-то в горле. Я сел на кровати. Как я мог не понимать этого столько лет? Как я мог называть это «тем случаем», «тем летом», «тем, о чём не надо думать»?       Я вспомнил всё. Его руки. Его пальцы. Его дыхание, перегар, хриплый смех. Кристин, которая держала меня. Мои слёзы, которых я не помнил, но знал, что они были. И после — пустота. Тишина. Я просто выключился, как свет. А потом — душ. Долгий, горячий душ, которым я пытался смыть с себя то, что смыть было нельзя.       Дышать стало трудно. Я закрыл лицо руками. И следом — как лавина — всё остальное. Мистер Харрисон. Два года. Два года я позволял ему делать со мной что угодно. Потому что внутри уже было сломано. Потому что я уже знал: так надо. Со мной по-другому нельзя. Я грязный, плохой, не заслуживаю ничего другого.       Отец. Его наказания. Ремень. Таймер. Запреты. И после них — та же тишина. Та же пустота. Я думал, это просто усталость. А это был знакомый сценарий. Боль — потом тишина. Тишина — значит, можно не думать.       Я думал, что я просто такой. Сломанный. Пустой. Недостойный. Но теперь я понял: меня такими сделали. Я всхлипнул. Громко, неожиданно. — Лео?       Кенни. Рядом. Я забыл, что он здесь. Он сел, коснулся моего плеча. Ладонь тёплая, тяжёлая — такая, что хотелось прижаться к ней всем телом. И я прижался, сам не замечая. Плечом к его груди. — Лео, что случилось?       Воздуха не было. Я только мотал головой, пытаясь втянуть хоть немного кислорода. Не мог говорить. — Дыши, — Кенни взял моё лицо в ладони. Большие пальцы гладили скулы, мягко, почти невесомо. — Смотри на меня. Дыши со мной. Вдох. Выдох.       Я смотрел. Дышал. Чувствовал, как его пальцы перебирают мои волосы у виска, успокаивающе, ритмично. И через силу, с хрипами, но дышал. — Хорошо, — сказал он. — Ещё раз. Вдох. Выдох.       Когда дыхание выровнялось, я уткнулся лбом в его плечо и замер. Он обнял меня сразу — крепко, но не жёстко. Рука легла на затылок, прижимая ближе. Вторая — на поясницу, гладила через футболку, медленно, широко. Под его пальцами расслаблялись мышцы, которые казалось были напряжены всю мою жизнь. — Лео, — тихо сказал он. — Расскажешь?       И я рассказал.       Всё.       Про ту ночь, когда мне было тринадцать. Про Кристин. Про мужчину. Про то, как я не понимал, что это было, шесть лет. Про мистера Харрисона — всё, до последней мерзкой детали. Про то, как он не целовал меня, не смотрел в глаза, отворачивался после минета. Про то, как я думал, что так и надо. Что я этого заслуживаю.       Кенни молчал. Слушал. Держал мои руки. Большим пальцем водил по костяшкам, по ладоням, по запястьям — туда-сюда, туда-сюда, успокаивающе, как заводной механизм. И каждый раз, когда я сбивался, когда голос срывался, он сжимал пальцы чуть крепче — напоминал, что он здесь. — А ещё, — мой голос сорвался, — отец. — Что отец?       Я закрыл глаза. Это было самое стыдное. Самое мерзкое. — Я видел его телефон. Случайно. В машине. Там были сообщения. От какого-то парня. Они... они встречались. Трахались. Мой отец, который бил меня ремнём за плохие оценки, который орал на маму, который говорил, что я должен быть «настоящим мужчиной»... он сам бегал к мальчикам. — Лео... — Я сделал вид, что не видел. Спрятал телефон обратно. Никому не сказал. Потому что если бы я признал это — мне пришлось бы признать, что всё, что он делал со мной, было не «воспитанием». Что он просто... что он...       Я захлёбывался словами. Слезами. Всем сразу. — Что я был для него тем же, чем для Харрисона. Удобным телом. Которое можно бить. Которое можно трахать. Которое не заслуживает... — Стоп.       Кенни сжал мои плечи. Сильно, до боли. Но сразу же ослабил хватку, погладил там, где только что сжимал, будто извиняясь. — Лео. Стоп. Не смей так говорить.       Я смотрел на него сквозь слёзы. — Но это правда. Я грязный. Сломанный. Пустой. Я позволял им делать со мной что угодно. Я даже не понимал, что меня насиловали. Я просто думал, что я такой. Что не заслуживаю... — Лео.       Кенни взял моё лицо в ладони. Большие пальцы снова гладили скулы — медленно, бесконечно нежно. Он смотрел прямо в глаза. И в этом взгляде не было ничего, кроме тепла. — Ты не грязный. Не сломанный. Не пустой. Ты — человек, с которым случились ужасные вещи. Это не одно и то же. — Но я... — Ты ничего не должен был делать по-другому. Ты был ребёнком. Тебе было тринадцать. Ты не мог защитить себя. Ты выживал. И ты выжил.       Я всхлипнул. — Я делал вид, что ничего не было. Всю жизнь делал вид. — Ты делал то, что должен был делать, чтобы не сойти с ума, — Кенни говорил твёрдо, но голос дрожал. — Ты вытеснил это, потому что иначе было не выжить. Это не слабость. Это защита. — А теперь я вспомнил. И мне кажется, что я умру. — Не умрёшь, — теплые руки притянули меня к себе.       Я уткнулся в его шею и зарыдал. В голос, некрасиво, захлёбываясь. Всё, что копилось столько лет, выходило наружу.       Кенни гладил меня по спине. Медленно, широкими кругами. По голове — пальцы путались в волосах, гладили. По плечам — сжимал, разминал, будто пытался стереть всё напряжение, которое там скопилось. Не говорил ничего — просто гладил. И это было лучше любых слов.       Я ощущал его тепло, его запах, его руки на себе — и вдруг поймал себя на том, что неосознанно тянусь к нему. Прижимаюсь крепче. Ищу защиты. Как ребёнок, который наконец нашёл дом.       Странное чувство. Я никогда не думал, что можно вот так — просто прижиматься и чувствовать себя в безопасности. Раньше любое прикосновение было либо наказанием, либо платой. А это... это было просто.       Когда мои слёзы стихли, он отстранился. Посмотрел на меня. И я увидел его глаза.       Они были мокрые. По-настоящему мокрые — не просто блестели, а по щекам текли дорожки. Кенни плакал. Всхлипывал тихо, пытался дышать ровно, но не получалось.       Я смотрел на него и не верил. Я видел Кенни плачущим только пару раз — когда он поругался с Карен. Но тогда это было по-другому. Он кричал, бил стены, крушил всё вокруг, жаловался, злился. Глаза были чуть-чуть мокрыми, но скорее от злости, чем от боли. Он был колючий, злой, закрытый. Ещё раз — когда я сказал, что знаю про бар. Про то, что он не бармен, а танцор. Тогда он шмыгнул носом, быстро, почти незаметно, и сразу переключился. Спрятался обратно в свою скорлупу. Но сейчас... сейчас он не прятался. Лежал передо мной, весь открытый, и плакал. Не пытался вытереть слёзы. Не отворачивался. Просто плакал. Потому что я был оголенным нервом. И он открылся мне в ответ. — Кенни... — выдохнул я.       Он мотнул головой, пытаясь улыбнуться сквозь слёзы. Пальцы сами потянулись к его лицу — я не думал, просто рука легла ему на щёку, стирая слезу. — Всё нормально. Я просто... я не могу... ты такой... — голос сорвался. — Кенни. — Я люблю тебя, Лео, — он всхлипнул. — Я так сильно тебя люблю, что иногда мне кажется, что я не выдержу. И когда ты говоришь такие вещи про себя... когда ты называешь себя грязным, сломанным... я хочу найти каждого, кто заставил тебя так думать, и...       Кен не договорил. Стиснул зубы. Сжал кулаки. Я взял его лицо в ладони. Точно так же, как он только что делал со мной. — Кенни, — сказал я тихо. — Ты плачешь. — Знаю. — Ты никогда не плачешь. Не по-настоящему. — Ты тоже, — он усмехнулся, мокро. — Мы оба теперь. — Кенни Маккормик плачет из-за меня. — Заткнись, — он шмыгнул носом. — Это не соревнование.       Я улыбнулся. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё. — Ты самый лучший, — прошептал я. — Ты знаешь это?       Он помотал головой. — Неправда. — Правда, — я провёл пальцем по его мокрой щеке. — Ты держишь меня, когда я разваливаюсь. Ты не убегаешь. Ты плачешь со мной. Ты — самое лучшее, что было в моей жизни.       Кенни закрыл глаза. Прижался лбом к моему лбу. — Лео, — прошептал он. — М? — Ты не обязан чинить себя. Ты не обязан становиться «нормальным». Ты можешь быть любым. Сломанным. Целым. Злым. Грустным. Любым. Я буду рядом. Всегда. — Даже если я буду разваливаться? — Особенно если, — он открыл глаза. Посмотрел прямо в меня. Куда-то внутрь. Глубоко. — Я соберу. Сколько угодно раз. — Кенни... — Ты заслуживаешь этого, — дыхание прерывистое, но голос уверенный. — Заслуживаешь, чтобы тебя держали. Чтобы тебя любили. Чтобы о тебе заботились. Просто так. Не за то, что ты удобный. Не за то, что ты делаешь. А просто потому что ты — это ты.       Я прижался к нему. Обнял. Мы лежали, оба сопливые, дрожащие, живые. И впервые за долгое время мне не казалось, что я грязный. — Кенни, — прошептал я. — М? — Я тоже тебя люблю. Очень.       Кен поцеловал меня в висок. Потом в щёку. Потом в губы — нежно, осторожно, будто я мог разбиться. Я потянулся за этим поцелуем, не думая, просто телом — и он задержался чуть дольше, будто пил меня. — Ты не разобьёшься, — шепнул он, будто прочитав мысли. — Я не дам.       Мы лежали на кровати целую вечность. Он обнимал меня, гладил по спине, по плечам, по волосам. Просто так. Не для секса. Не для чего-то. Просто потому что я был здесь. Я чувствовал его пальцы в своих волосах, которые перебирали пряди, массировали кожу головы, и от этого хотелось мурлыкать, как кот. Я ловил себя на том, что неосознанно трусь щекой о его грудь, вдыхаю запах, ищу тепло. И он давал — без вопросов, без условий. — Знаешь, — сказал я тихо. — Я никогда не думал, что кто-то может просто... держать. Просто так. — А теперь знаешь. — Теперь знаю.       Он поцеловал меня в макушку. — Лео. — М? — Ты заслуживаешь этого. Каждый день. Каждую минуту. Просто чтобы тебя держали.       Внутри было странно — больно и светло одновременно. Как будто из раны наконец выпустили гной, и теперь она могла заживать. — Кенни. — М? — Спасибо. — За что? — За то, что не развалился. За то, что держишь. За то, что видишь. За то, что плачешь со мной.       Он усмехнулся. Тихо, всё ещё мокро. — Я всегда буду видеть. Даже когда ты сам себя не видишь. — И плакать? — И плакать. Если надо. — Надо. — Тогда буду.       Я закрыл глаза. И чувствовал его дыхание на своей шее, его руки на своей спине, его сердце — ровное, спокойное, надёжное.       И вдруг я понял, что такое дом. Не место. Не стены. Это когда тебя держат. Когда ты можешь развалиться, и тебя соберут. Когда ты можешь быть грязным, и тебя не отошьют. — Кенни, — прошептал я. — М? — Я дома.       Мы уснули под утро. В обнимку. Два сломанных человека, которые держали друг друга.