Последняя ночь

Январское солнце садится рано. Середина месяца всегда отмечена трескучими морозами, которые лишь усиливаются, стоит истаять последнему вечернему лучу. Среди опустившихся сумерек шел по главной улице человек. Альфа. Он, никого не боясь и не стесняясь, рыдал и трясся, прижимая к себе нечто бесформенное, темное. Инсон занимался делами, обманчиво спокойно переставляя горшки в печи и на столе. Его напряжение выдавали лишь плечи и то, что явно прислушивался к тому, что происходит на улице. Однако наблюдать за ним было некому, а на улице днем царил равномерный гул, растворившийся в наступивших сумерках – жители селения попрятались по домам. И в этой тиши, сегодня бывшей особенно тревожной, звук не то открытой, не то выбитой наружной двери раздался особенно резко. Инсон замер в ужасе, лицо его побелело, а глаза расширились, омега замер, впившись взглядом во внутреннюю дверь, что должна была открыться с минуты… Прямо сейчас. На пороге стоял Тэхен, трясущимися руками он прижимал какое-то тряпье. Кровавые ошметки, которые при рассмотрении оказались полушубком Чонгука. Альфа выглядел страшно, он смотрел на замершего омегу с такой жгучей ненавистью, что казалось, он пришел отомстить. Убить предателя так же страшно, как умер его возлюбленный – кроваво и в одиночестве. Но Тэхен лишь бросил свою ношу в лицо Инсона с такой силой, что тот пошатнулся. Рефлекторно он поднял руки, поймав то, что ему кинули, прижал к себе и, пошатнувшись еще раз, тут же выпустил, но это уже не имело значения – кровь принесенная в его дом альфой теперь была всюду – на его руках, лице, одежде, впитывалась в дощатый пол. – Теперь его кровь на твоих руках не только образно, – с ненавистью процедил альфа, – ты доволен? Он умер из-за тебя. Ты знал! ЗНАЛ, что он не вернется! – хриплый голос сорвался на крик. Омега дрожал. Буквально – его колотила крупная дрожь, а зубы стучали, неизвестно, какая сила держала еще его в сознании. Он смотрел на свои руки, испачканные кровью сына так, будто он омывал их в ней. Тэхен, утратив остаток сил, сполз по косяку и уселся на пол у порога, все так же яростно и ненавидяще глядя на того, кто лишил его самого дорогого. Инсон всхлипнул, затем еще раз, а потом и вовсе зашелся в истерических рыданиях: – Я… я… я не мог иначе, я должен был, ДОЛЖЕН! – в глаза омеги было столько боли, отчаянья и страха, что ярость Тэхена немного поутихла. – Ты мог отдать его мне, мог поставить условие, чтобы мы уехали, я бы забрал его, – хрипло и устало проговорил Ким, – почему так? За что? Чон Инсон не ответил, он медленно, словно только сейчас осознав произошедшее опустился на колени перед тем, что осталось от его сына, осторожно взял его полушубок и прижал к груди. – Чонгук, – криком, сорвавшимся в рык, это имя вырвалось из его груди. Он упал на пол все так же прижимая к себе кровавые тряпки. Тэхен в ужасе смотрел на происходящее, он был уверен, что омега свихнулся, месть свершилась, но отчего-то не спешил уходить. Какая-то сила держала его на месте – шок, усталость, потеря смысла двигаться? Он не понимал и просто продолжал сидеть, не обращая внимания ни на рыдания старшего Чона, ни на сквозняк, холодящий поясницу, ни на кровь, липкой коркой засохшей на нем – просто сидел, уставившись в одну точку. Сколько времени прошло, прежде чем Инсон успокоился? Тэхен не знал, но только сумерки давно сменились густой тьмой за окном, в окружавшем селение лесу завыли голодные волки, вышедшие к человеческому жилью в поисках тепла и пропитания. – Я расскажу тебе почему, – среди тьмы и хаоса раздался хриплый голос успокоившегося омеги, – все равно мне не принесло это ни покоя, ни чувства правильности. Я не буду оправдываться, просто расскажу, а что с этим делать, решай сам. *Девятнадцать лет назад Он пришел на исходе зимы. Красивый, сильный, чужой. Шел по пустым улицам в сумраке наступающей ночи, словно сам был ее частью. Весна уже извещала о своем скором приходе – снег под ногами уже превращался из хрустящего и рассыпчатого в плотный наст, что трещал под ногами. Совсем скоро сойдет вовсе, а там, не успеешь оглянуться – пахота, огороды и снова борьба за урожай, чтобы пережить следующую зиму. Простота селянского быта – работа и праздники, снова работа. Еще одни сильные умелые руки никогда не помешают, и альфу приняли, не просто без вопросов – с радостью. Староста потирал руки, предвкушая ударное начало сезона. Пришедший назвался Сынгваном, держался вроде бы и вместе со всеми, но чуть в стороне. Что-то в нем было… Он манил, но в то же время он пугал, до узла в животе и холодных пальцев. К нему тянулись альфы, старались подружиться, но гнули перед ним спину, к нему тянулись омеги – не все, но те, крутился вокруг него явно были готовы прямо на людях подставить ему свои задницы. Сынгван был равнодушно вежлив и пугающе внимателен, и объектом его внимания стал один из тех немногих омег, что не прониклись его мрачным обаянием. Инсон. Омега в ту пору был молод, влюблен и до неприличия счастлив. Его родители дали добро на свадьбу с тем, кого выбрал и полюбил сам омега. Дэхен – альфа из хорошей семьи, мягкий, спокойный, один из самых сильных альф их селения. И до безумия влюбленный в своего омегу. Об их чувствах складывали песни, им завидовали холостые друзья, да и некоторые семейные, за них радовались близкие. Все в их жизни было идеально. Инсон заметил, что черные как ночь глаза пришлого альфы все чаще останавливаются на нем. Омеги, что охотились за его благосклонностью завистливо, а некоторые и вовсе зло, вздыхали – почему одним все, а другим – ничего?? Где справедливость? Да только такое внимание тяготило незаинтересованного омегу. Он старался не говорить с Сынгваном и не попадаться ему на глаза. До поры это у него получалось, и тревожный узел в груди начинал распускаться, давая место прежнему довольству и умиротворению. А потом все рухнуло. Почти в момент, все вышло из под контроля, и омега мог только беспомощно наблюдать за тем, как рушатся все его надежды. Вся его жизнь. В начале апреля, перед началом пахоты в селении каждый год проходил большой праздник – люди жгли костры, пели, танцевали, благодарили богов за прожитую зиму и просили богатого урожая, чтобы пережить зиму следующую. Сложившиеся парочки миловались, сходились те, кто подрос, присмотрелся друг к другу за зиму. В атмосфере радости и веселья Инсон и вовсе забыл о своих проблемах и страхах, танцевал, смеялся, смотрел только на своего Дэхена, не замечая совсем как за ним самим пристально наблюдает из тени Сынгван. Лишь единожды за вечер, уже ближе к полуночи их взгляды случайно встретились, после чего веселье омеги поутихло, и остаток вечера Инсон провел крепко вцепившись в Дэхена, не отходя от него ни на шаг. Сегодня Сынгван смотрел на Инсона иначе, не как всегда, присматриваясь. Сегодня весь его вид говорил о том, что альфа определился. И хоть омега и знал, что в обиду его не дадут, что у них, хвала богам, нет варварских обычаев, где омегу, как бездушный приз, забирает сильнейший, но все равно ему было тревожно. С тех пор, как казалось омеге, Сынгван был везде. Он встречал омегу на улицах, стал чаще с ним заговаривать, предлагал угощение, не прося разрешения, провожал до дома, и что было совсем за гранью приличий – постоянно принюхивался. Пришлый альфа вел себя так, будто ухаживал за свободным омегой, и что самое страшное – никто ничего не делал. Не могли или не хотели, да и не были важны причины бездействия для омеги, чья жизни из сладкой сказки превратилась в тревожное бдение и беспомощное сопротивление нежеланному напору чужака. Единственным, кто оберегал и старался защитить был Дэхен, которого, внезапно, все чаще стали отсылать из селения по разным важным и неотложным делам. А в конце апреля альфа наконец унюхал то, чего ждал так жадно. Течка. Инсон, содрогаясь от ужаса ждал пика, заперевшись в своей комнате, чтобы даже шанса не было ни у кого кроме Дэхена пробраться к нему. Но жениха снова не было в селении, а потому надежда только на родителей – не допустят никого, защитят. Проснувшись ночью от нестерпимого зуда в заднем проходе, задыхаясь в плену горячих рук, содрогаясь от жестоких поцелуев коими терзали его губы, шею, грудь, Инсон со стоном подался вперед, растворяясь в необычно грубой для возлюбленного ласке. И замер, понимая, что руки – чужие, и запах… запах вовсе не его любимый мягкий, обволакивающий надежным покоем аромат любимого альфы, а резкий феромон чужака. Забился в чужих руках, просил, умолял отпустить, рыдал, захлебываясь слезами, крича, что не хочет, что любит другого… Только жадный собственнический рык был ему ответом. Сознание мутилось, тело вопреки сердечной привязанности откликалось на доминантный феромон Сынгвана, который ворвался в его тело без спроса и без разрешения, насаживал омегу на себя жестко, рывками, не заботясь ни о его чувствах, ни о его удовольствии. Он не просто насиловал, он жестко драл омегу всю его течку, не давая ему передышек, и каждый раз завершал все узлом. Он не просто забирал чужого омегу себе, он целенаправленно делал ему ребенка. В последний день течки, когда все уже было кончено, а Сынгван в очередной и, как надеялся Инсон, последний раз посадил омегу на свой узел, у них появилось время поговорить. – За что? Почему я? – не своим, хриплым и сорванным голосом спросил омега у своего мучителя. – Не за что – почему. Ты сильный омега, в тебе есть огонь, стержень, характер. Ты физически силен и вынослив – идеальный для меня вариант. Мне нужен ребенок, и ты дашь мне его, – альфа провел горячей ладонью по чуть вздувшемуся от количества закачанной в него спермы, животу омеги, – он уже внутри. – Нет… – неверяще заметался на узле омега, он больше не испытывал наслаждения, что дарила течка, и лишь причинял себе боль. А вот альфа от его активности выгнулся и, насадив его на себя еще сильнее, кончил снова. –Не дергайся, – прохрипел Сынгван, – так ты сделаешь себе только хуже, а мне еще приятнее, – не отпуская талии омеги, чужак снова толкнулся бедрами, – ты уже понес. Ты родишь мне сына, а когда он чуть подрастет, я заберу его. Ребенок – все, что мне нужно, и ты будешь свободен. Инсон в ужасе замер, неверяще глядя на чудовище, сделавшее из него инкубатор. Омега тихо плакал, пока альфа заканчивал свое грязное дело, получая от него все, что только мог забрать у омеги, разрушая его жизнь. *Сегодня – Он ушел сразу после того, как спал тот его последний узел, перед этим явив мне свой истинный облик. Отец твоего возлюбленного – не человек, Тэхен. Дый. Омега помолчал, давая молодому альфе переварить информацию, Тэхен не издал ни звука, и он продолжил: – Вскоре вернулся Дэхен, он поверил, но… не смог. Не смог остаться со мной и ушел, – Инсон горько усмехнулся. – Я пытался избавиться от беременности… Чего только не вытерпел, но ничего не вышло – проклятая тварь сидела во мне крепко. Тэхена передернуло от этих слов, но он слушал внимательно, молча. – Когда я понял, что мне придется выносить ублюдка, я вымолил помощь у нашего шамана – ты его, наверное, не помнишь, он ушел к богам, когда ты был еще маленьким. Тот долго отпирался, говорил, что мы оба умрем в муках, если хоть что-то пойдет не так, но я умолял, и он пожалел меня. У нас получилось, шаман скрыл меня и Чонгука, когда тот родился, от любой нечисти, но особенно от Дыя – отца омеги. Когда этому исполнилось пять, Дый пришел снова. Но не увидел нас, не нашел, и на этот раз нас защитили – никто ему ничего не сказал. Староста сказал, что я сбежал после того, что он со мной сделал и велел уйти. Что странно, он послушался – зачем ему остальные, если не было нас. Так вот мы и жили все эти годы… – Но… – Тэхен перевел дух, – Чонгук ведь ваш сын. ВАША кровь, не только его. Как вы могли?? – тихо, отчаянным шепотом, – он рос человеком! Кто еще был так добр? Он был самым светлым… Но альфу перебили: – Светлым? Кровь? Нееет. Он паразит, которого мне подсадило это чудовище. Он погубил мою жизнь, отнял любовь, разрушил все. Они у меня все забрали, – с отчетливой ненавистью в голосе прошипел Инсон, – Дэхен через пару лет женился на омеге, что бегал за ним еще с тех пор, когда мы были вместе. Не сложилось у них. Альфа запил, омега загулял, начал скакать по чужим койкам, и закончилось это плохо… Дэхен погиб. Что-то там на охоте, Дэхен был пьян, ну и… – омега помолчал, а потом впился своим колючим взглядом в глаза альфы, и проговорил четко с каким-то садистским удовлетворением, – когда я узнал, я избил Чонгука. Сильно. До крови, до кожи, лопнувшей от моих ударов, и знаешь что? Человек бы умер, а этот – не сдох. В тот день я окончательно уверился, что это не мой сын, это ублюдок духа, что разрушил мою жизнь из желания получить свою собственную забавную игрушку. Не получил. Я дал Чонгуку неверный ритуал. Знал, отправляя его туда, что он не должен вернуться, и Дыю достаться тоже не должен. Так что, все было правильно, Тэхен. Иди, альфа, живи свою жизнь, выбери себе омегу, нарожай много маленьких Кимов, а сына моего забудь.