Эффект остекленения.

Ночной сад особняка казался Ацуши декорацией к готическому триллеру. Лунный свет, холодный и безжалостный, превращал статуи в бледных призраков, которые, казалось, неодобрительно качали головами вслед беглецу. Ацуши шел медленно, заставляя себя дышать ровно. Он знал: стоит ему сорваться на бег, и датчики движения тут же передадут сигнал тревоги в кабинет Акутагавы. Карта-ключ, зажатая в потной ладони, казалась раскаленным углем. «Десять минут», — пульсировало в висках. — «У меня есть только десять минут доверия». Он дошел до третьего сектора забора. Здесь тень от вековых дубов была наиболее густой, скрывая слепые зоны камер, о которых ему шепнул Дадзай, когда они столкнулись в зале. Ацуши прижался спиной к холодному металлу ограды, чувствуя, как бархат его дорогого костюма цепляется за кованые узоры. Внезапно из темноты по ту сторону забора послышался шорох. — Знаешь, Ацуши-кун, синий бархат тебе идет гораздо больше, чем официантский фартук, — раздался вкрадчивый голос Дадзая. — Но для побега это самая дурацкая одежда, которую можно было выбрать. Ты светишься в темноте, как рождественская елка. Ацуши чуть не вскрикнул от испуга, но вовремя зажал рот ладонью. — Дадзай-сан! Вы пришли… Пожалуйста, помогите мне. Я не смогу открыть эти ворота снаружи, тут нужен код. — О, коды — это скучно, — Дадзай показался из тени. В его руках был небольшой прибор, который он приложил к панели управления. — Рюноскэ всегда был фанатом безопасности, но он слишком полагается на электронику. Он забывает, что у каждой системы есть сердце, которое можно заставить биться медленнее. Панель тихо пискнула, и замок щелкнул. Свобода открылась перед Ацуши черным провалом между прутьями ворот. — Иди, тигренок, — Дадзай улыбнулся, но в этой улыбке не было тепла. Скорее азарт игрока, который поставил на кон чужую жизнь ради забавы. — Но помни: Акутагава не просто ищет тебя. Он чувствует тебя. Ты для него — как фантомная боль в ампутированной конечности. Беги быстро, беги далеко. Но не надейся, что он когда-нибудь остановится. Ацуши не стал ждать второго приглашения. Он протиснулся сквозь приоткрытую створку и бросился в лес, окружавший поместье. Лакированные туфли скользили по влажной траве, ветки хлестали по лицу, срывая ту самую маску «идеальной куклы», которую он так старательно выстраивал. Он бежал, пока легкие не начало жечь огнем, пока вкус крови во рту не стал единственным ощущением в мире. В это время в особняке Акутагава сидел перед мониторами в своем кабинете. Он не смотрел на графики котировок. Он смотрел на точку GPS-трекера, вшитого в подкладку того самого темно-синего бархатного пиджака, который он так любовно выбирал для Ацуши. Точка медленно двигалась по дорожке сада, а затем… замерла. Акутагава медленно поднял чашку с чаем. Его лицо было неподвижным, как маска театра Но. Он видел, как к точке приблизилась другая тень. Он видел, как ворота открылись. Он видел всё с самого начала. — Хигучи, — произнес он в интерком. Его голос был таким тихим и спокойным, что это пугало больше, чем любой крик. — Начинайте вторую фазу. — Но, Акутагава-сама… — голос помощницы дрожал. — Вы ведь знали? Вы специально дали ему ключ? — Птица должна поверить, что она на воле, прежде чем поймет, что небо тоже принадлежит мне, — Рюноскэ поставил чашку на стол. Фарфор звякнул о дерево, и этот звук был похож на выстрел. — Он играл со мной. Он думал, что я ослеп от нежности. Он лгал мне в глаза, он позволял мне касаться себя, пряча внутри кинжал ненависти. Это… восхитительно. Но за ложь нужно платить. Акутагава встал и подошел к окну. В лесу за забором мелькали огни фонарей — это его люди уже начали загон. — Я хочу, чтобы его загнали к заброшенному портовому складу. Пусть он почувствует запах моря. Пусть вспомнит, откуда я его забрал. И Хигучи… — Акутагава на мгновение замолчал, его пальцы до белизны сжали подоконник. — Не смейте причинять ему вред. Я сам сломаю его, когда придет время. Ацуши бежал, ориентируясь на шум прибоя. Он думал, что если доберется до порта, то сможет спрятаться среди контейнеров, найти корабль, исчезнуть. Он не видел черных машин, которые бесшумно скользили по параллельным дорогам. Он не слышал шороха шагов профессиональных ищеек, которые держали дистанцию, просто направляя его, как овчарки направляют овцу к обрыву. Он выбежал на пирс, задыхаясь. Вокруг были ржавые краны и горы ящиков. Впереди — бесконечное темное море. — Дадзай-сан? — позвал он, оглядываясь. Никого. Только гул ветра и плеск воды о сваи. Ацуши почувствовал, как по позвоночнику пробежал ледяной холод. Он понял. Его не спасли. Его просто вывели на арену. Свет мощных фар внезапно ударил ему в спину, вытягивая его длинную, дрожащую тень на бетон пирса. Двери черного лимузина открылись. Акутагава вышел медленно. На нем не было пальто, только рубашка, рукава которой были закатаны по локоть. В свете фар его бледная кожа казалась мертвенно-белой, а глаза… в них больше не было той «слепой любви», о которой Ацуши мечтал. В них была ярость бога, у которого украли его любимую игрушку. — Прогулка окончена, Ацуши, — произнес Акутагава. — Десять минут прошли. Ты опоздал. Ацуши попятился к краю пирса. — Не подходите! Я прыгну! Я лучше умру, чем вернусь туда! Акутагава остановился в нескольких метрах. Он смотрел на Ацуши с такой болезненной, извращенной жалостью, что юноше захотелось содрать с себя кожу. — Прыгай, — просто сказал Рюноскэ. — Прыгай в ледяную воду. Ты продержишься там три минуты, а потом мои люди вытащат твой хладный труп. И знаешь, что я сделаю? Я забальзамирую тебя. Я закажу лучший гроб из хрусталя и поставлю его в своей спальне. Ты всё равно останешься со мной, Ацуши. Даже мертвый, ты будешь принадлежать мне. Разница лишь в том, что сейчас ты можешь чувствовать мои поцелуи, а в гробу — только холод. Ацуши застыл. Безумие в голосе Акутагавы было абсолютным. Он не блефовал. Для этого человека не существовало грани между жизнью и смертью — существовала только грань между владением и потерей. — Почему вы не можете просто оставить меня в покое?! — закричал Ацуши, падая на колени. Его силы иссякли. — Я ненавижу вас! Слышите? Ненавижу! Акутагава подошел к нему и опустился на корточки. Он взял Ацуши за волосы, не грубо, но так, что у того не осталось возможности пошевелиться. — Твоя ненависть — это тоже связь, — прошептал он. — Она гораздо честнее той лживой улыбки, которой ты кормил меня месяц. И мне она нравится больше. Она горькая, как полынь. Он поднял Ацуши на руки. Юноша больше не сопротивлялся — он был раздавлен осознанием того, что из этой ловушки нет выхода. Даже Дадзай, на которого он надеялся, оказался лишь еще одним игроком в этой дьявольской партии. — Мы едем домой, — Акутагава прижал его к своей груди, и Ацуши почувствовал, как бешено колотится сердце Рюноскэ. — Но на этот раз, Ацуши, комната будет заперта не на карту-ключ. Она будет заперта на твою неспособность ходить. Ацуши вздрогнул. Он еще не понял смысла этих слов, но первобытный ужас уже начал затапливать его сознание.