Эффект остекленения.

Дорога обратно в особняк прошла в гробовой тишине, которую нарушал лишь тихий шелест шин по мокрому асфальту и прерывистое, граничащее с паникой дыхание Ацуши. Он сидел на заднем сиденье лимузина, забившись в самый угол, словно пытаясь слиться с кожаной обивкой. Акутагава сидел рядом, неподвижный, как изваяние из черного гранита. Он не касался юноши, не смотрел на него, но его присутствие заполняло всё пространство машины, вытесняя кислород. Когда они въехали в ворота поместья, Ацуши показалось, что челюсти огромного зверя сомкнулись за его спиной. Особняк, который еще днем казался ему роскошным дворцом, теперь выглядел как склеп, подсвеченный холодными огнями прожекторов. — В кабинет, — коротко бросил Акутагава, когда они вышли из машины. Он не стал нести Ацуши на руках. Он просто шел впереди, уверенный в том, что юноша последует за ним. И Ацуши шел — ведомый не волей, а парализующим страхом перед тем, что может произойти, если он замешкается хоть на секунду. Хигучи и охрана следовали за ними тенями, их лица были непроницаемыми масками. Кабинет Акутагавы был пропитан запахом старой кожи, дорогого табака и смерти. Рюноскэ прошел к своему массивному дубовому столу и сел в кресло, жестом приказав Ацуши встать напротив. Свет настольной лампы падал только на руки Акутагавы, оставляя его лицо в зловещей полутени. — Итак, — начал Акутагава, и его голос был тихим, вкрадчивым, похожим на шорох сухой земли на крышке гроба. — Месяц. Целый месяц ты играл со мной в любовь, Ацуши. Ты улыбался мне, ты позволял мне касаться тебя, ты даже имитировал удовольствие в моей постели. Скажи мне… это было трудно? Тренировать эту ложь каждый день, глядя в зеркало? Ацуши молчал, опустив голову. Его руки, всё еще испачканные грязью и кровью после побега, мелко дрожали. — Я спросил тебя, — Акутагава внезапно ударил ладонью по столу, и звук был подобен выстрелу. — Это было трудно?! — Да! — выкрикнул Ацуши, вскидывая голову. Слезы отчаяния брызнули из его глаз. — Это было невыносимо! Каждое ваше прикосновение вызывало у меня тошноту! Каждый раз, когда вы целовали меня, я хотел содрать с себя кожу! Вы купили меня, вы заперли меня здесь, вы отрезали меня от всего мира! Что вы хотели услышать? Что я искренне полюбил своего похитителя? Акутагава медленно поднялся. Он обошел стол и подошел к Ацуши вплотную. Его взгляд был нечитаемым. — Похитителя? — переспросил он, почти нежно проводя пальцем по заплаканной щеке юноши. — Я спас тебя, Ацуши. Я вытащил тебя из сточной канавы, в которую тебя столкнули собственные родители. Я дал тебе жизнь, о которой ты не смел мечтать. И как ты мне отплатил? Ты сговорился с Дадзаем. При упоминании этого имени Ацуши похолодел. — Вы… вы знали. — Я знаю всё, что происходит в моем доме, — Акутагава схватил его за воротник синего бархатного пиджака, который теперь был безнадежно испорчен. — Ты думал, что Дадзай поможет тебе? Осаму Дадзай не помогает никому. Он просто любит смотреть, как рушатся надежды. Он привел тебя на тот пирс только для того, чтобы я увидел, как ты пытаешься от меня сбежать. Он продал твой побег мне еще до того, как ты передал ему записку. Мир окончательно рухнул. Дадзай, его последняя надежда, оказался лишь еще одним инструментом в руках Акутагавы. Ацуши почувствовал, как ноги становятся ватными. Он был один. Совершенно один в этом ледяном космосе безумия Рюноскэ. — Теперь правила меняются, — прошептал Акутагава ему в самые губы. — Игры в «семью» закончились. Ты хотел свободы? Что ж, я дам тебе свободу от выбора. Он повернулся к Хигучи. — Заприте его в подвальном помещении. В «красной комнате». Никаких окон, никакой связи. Оставьте его там на три дня. Пусть тишина расскажет ему, что происходит с теми, кто предает мое доверие. — Акутагава-сама, но там нет отопления… — начала было Хигучи, но осеклась под ледяным взглядом господина. — Он не замерзнет, — отрезал Рюноскэ. — Ярость внутри него согреет его лучше любого камина. Охрана подхватила Ацуши под локти. Он не сопротивлялся. Он был сломлен осознанием того, что вся его «хитрость» была лишь частью плана Акутагавы. Его вели по длинным лестницам вниз, туда, где пахло сыростью и бетоном. «Красная комната» оказалась небольшой камерой, выкрашенной в глубокий, тревожный цвет запекшейся крови. Там не было мебели, кроме узкой кушетки и ведра с водой. Свет был тусклым, розоватым, не дающим глазам отдыха. — Прости, Ацуши-кун, — шепнула Хигучи, прежде чем закрыть тяжелую стальную дверь. Щелчок замка прозвучал как финальный аккорд в его жизни. Три дня в изоляции превратились в бесконечный кошмар. В комнате не было часов, и Ацуши быстро потерял счет времени. Розовый свет выжигал сетчатку, тишина давила на барабанные перепонки так сильно, что ему начали слышаться голоса. Голос отца, издевательски хохочущего над его положением. Голос матери, умоляющей его не возвращаться. И голос Акутагавы… этот вкрадчивый, шелковый голос, который теперь звучал в каждой мысли. «Ты мой, Ацуши. Ты — это я. Твое дыхание — мой ритм. Твоя боль — мое наслаждение». Он пытался молиться, пытался петь, чтобы не сойти с ума, но слова застревали в пересохшем горле. На второй день он начал галлюцинировать. Ему казалось, что стены сжимаются, пытаясь раздавить его, превратить в кровавое пятно на этом красном фоне. Он не знал, когда наступила ночь, а когда утро. Он просто лежал на холодном полу, свернувшись в позе эмбриона, и тихо скулил, прижимая ладони к ушам. На исходе третьего дня дверь открылась. Свет из коридора показался Ацуши ослепительным взрывом. Он зажмурился, закрывая лицо руками. Послышались шаги — медленные, размеренные. Акутагава вошел в комнату и остановился над ним. — Ты выглядишь ужасно, Ацуши, — в его голосе не было злорадства, только странная, болезненная забота. — Посмотри, во что ты превратил себя своей гордостью. Твои глаза потухли. Твои руки дрожат. Рюноскэ опустился на колени рядом с ним и бережно поднял его голову. Ацуши был слишком слаб, чтобы оттолкнуть его. Он просто смотрел на мучителя глазами, полными бесконечной, выжженной пустоты. — Теперь ты готов слушать? — прошептал Акутагава. — Готов признать, что без меня ты — ничто? Что мир снаружи — это холод и предательство, а здесь у тебя есть я? — Убейте… просто убейте меня… — прохрипел Ацуши. Акутагава усмехнулся. Он прижал юношу к себе, укачивая его, как сломанную куклу. — Смерть — это слишком легкий выход. Я не позволю тебе уйти так просто. Мы только начали нашу настоящую жизнь, Ацуши. Сейчас мы поднимемся наверх. Ты примешь ванну, поешь. А завтра… завтра мы позаботимся о том, чтобы ты больше никогда не смог совершить такую глупость, как побег. Он вынес его из подвала на руках. Ацуши уткнулся лицом в его плечо, чувствуя, как его охватывает странное, извращенное чувство безопасности. В этом особняке, полном ужаса, Акутагава был единственным источником тепла. И это было самое страшное осознание за все три дня. Его ломали — и он начинал привыкать к рукам, которые его ломают.