Истинный Рысевич

Милтон начал проваливаться в сон. Именно тогда он начал осознавать, что натворил. Он дал слабину. Прилюдно. При очень уважаемой персоне, который является профессионалом своего дела. Жизнь будто пыталась отомстить Рысевичу за все те поступки, которые он совершил против морали и здравого смысла большинства. У отца начался тремор. Ему хотелось лично вернуться в тот момент и дать пощечину себе из прошлого, приводя в чувство и заставляя продолжить разговор с адвокатом. Пот стекал по его телу медленно, словно лезвие, пытающее его. Тот разговор с домохозяйкой сейчас был примерно на уровне обзывательств в детском садике, он уже успел пропустить этот момент мимо ушей, поняв, что от него не зависело, что скажет эта тётка и какого она будет о нём мнения (во всяком случае, так ему казалось). Наконец, душащие его рассудок мысли начали замыливаться, и Милтон окончательно уснул, но именно сегодня его посетил не привычный чёрный экран, а нечто совершенно другое… 21 июня 1977 года, казалось бы, совершенно обычный день. На улице ярко светило солнце, а все деревья носили свои зеленые пальто, которые им очень шли. Одиннадцатилетний Милтон сидит на лужайке и пытается писать стихи. Совершенно обычное, казалось бы, явление для ребятишек того времени. Но именно в стихах маленький рысёнок находил утешение от своего отца, богатейшей персоны Зверополиса — Эбенезера Рысевича. Рифма только начала складываться, как тут он услышал звук открывающейся входной двери. Для него она была громче всякого крика. У Милтона началась паника. Сердце начало колотиться, живот скрутило, пальцы не слушались. Он прекрасно понимал: идёт отец. Это никогда не значило ничего хорошего в его семье. Сын хотел поспешно спрятать дневник, но отец был слишком близко. Он разглядел строгий блокнот на 96 страниц, в котором были все стишки и небылицы, написанные Милтоном. Огромная фигура уже возвышалась над маленьким рысёнком, который выглядел совершенно беззащитно по сравнению с этим седым бородатым «почти-стариком». Милтон на рефлексах начал умолять не бить его и прикрывал голову руками. Слёзы начали проступать на его глазах. Он был напуган, но страх этот был совершенно привычен, он стал частью его повседневности. Насилие было нормальной частью «воспитания» (как считали все поколения Рысевичей). Всё начиналось с небольших толчков, когда на людях надо заткнуть своего сынишку, и заканчивалось полноценными подзатыльниками, которые доставались за «особо тяжкие» поступки, вроде неприбранной комнаты. Эбенезер стоял над свернувшимся в клубок мальчонкой: — Прошу, отец, не делай этого. прости пожалуйста, я так больше не буду, — шептал себе под нос Милтон. — Нет, с чего ты взял, — спокойно ответил отец. — Просто дай мне свой блокнот, я не собираюсь бить тебя. Милтон был слегка удивлён такой реакцией. В моменте у него промелькнула мысль, что отец изменился и оставшееся время в его доме пройдёт спокойно, без ругни и криков. Так ему казалось: — Пошли домой, — добро сказал Эбенезер. — Тебя все ждут. Милтон насторожился, кто эти «все»? Мать ушла через год после его рождения, признавшись, что ребёнок не от него. Братьев и сестёр тоже не было, он был единственным в семье, именно поэтому отец старался воспитать из него достойного продолжателя рода. Никого из родственников Рысёнок больше не знал. Пройдя в комнату отца с горящим камином, тот пригласил его присесть в кресло: —Что ж, — начал Эбенезер, — расскажи мне, как у тебя дела, как твои увлечения? У Милтона началась дрожь по коже. Неужели наконец-то отец начал интересоваться им? Неужели он нашёл-таки того, с кем может поделиться переживаниями? — Да, знаешь, — Милтон начал судорожно, будто ему было выделено определённое время на ответ, за рамки которого выходить категорически запрещалось. — Я тут экономикой стал заниматься, читаю вот, прямо как ты просил! — А что ты делал на лужайке? — в тоне отца послышалось недоверие. —Я, — Милтон впал в ступор и не знал, что сказать, — рисов… пис… черти… чертил экономическую модель. — Да ты меня радуешь, — неожиданно с воодушевлением сказал отец. — Дай посмотрю Сын хотел прижать блокнот ближе к себе, он не хотел отдавать его, он хотел, чтобы это осталось тайной, о которой знает только он. Но сильная рука отца быстро разрушила «объятия» с дневником и открыл его на странице с сегодняшней датой. У Милтона потемнело в глазах, живот скрутило ещё сильнее. Ему хотелось убежать, но что-то заставляло его сидеть и смотреть реакцию отца на «рукописи». Эбенезер начал читать: — Ах отец ты, мой отец За водой ушёл ты в лес Я надеюсь не вернёшься Без меня ты разберёшься. По Милтону пробежала дрожь. У отца побелели края ушей, он был в ярости. Кулаки его начали сжиматься, и тот начал привставать с кресла, параллельно глядя на испуганного сына. — Хорошая у тебя модель, ушлёпок, — Эбенезер замахнулся на него. Сын упал. Удар пришёлся прямо в грудь. Дыхание сбилось. Милтон хотел что-то сказать, но не мог из-за кашля. — Ты был нашей надеждой на продолжение рода, — наклонился к в три погибели сложившемуся Милтону отец, — но ты не ценишь даже лучшее, что тебе дают. Кем бы ты был без меня? Ты бы был жалким куском дерьма, впрочем тебя уже ничто не изменит, даже я. В тебе течёт дурная кровь твоей матери. Милтон пытался сопротивляться, но из него выходили только нечленораздельные стоны. Его лицо было не узнать: красное, с опухшими глазами и сведёнными скулами. — Твоя жалкая физиономия не даст тебе ничего, придурочный, — сказал Эбенезер, глядя своим острым взглядом прямо в красные зрачки Милтона. Только Рысёнок попытался привстать, отец приподнял его за шкирку и яростно прошептал: — Я — твой наставник, и ты будешь уважать меня, ты будешь меня уважать, мелкий говнюк. Надо было родить ещё, они бы справились явно лучше тебя. Желаю, чтоб ты сдох. Лучше пусть рода вообще не будет, чем его будет представлять такое дерьмо как ты. Эбенезер бросил своего сына на холодный кафель лицом вниз. Милтон упал без сил. Лишь одно он услышал — как отец бросает его дневник в камин. Единственная вещь, которая понимала его, соглашалась с ним, пропала в огне и стала просто грудой пепла, которую ни за какие деньги не вернуть в прежнее состояние. Чёрный экран. Ему казалось, что он умер, что наконец всё это кончится. Прошло восемь часов, но по ощущениям, около 15 минут. В комнате не было никого. Всё это время сын не вставал. Лишь в первом часу ночи, он открыл глаза, и, хромая, дополз до своей комнаты и уселся на кровать. Милтон тихо зарыдал в подушку. Не от боли, а от унижения. Ему только начало казаться, что жизнь налаживается, что всё будет по-другому. Тут же в голову ударила сильнейшая головная боль, не сравнимая ни с чем. Сын хотел испугаться, но сил уже не было. Он хотел кричать, но голос растворялся в пустоте. Что-то начало душить его, но Милтон даже не пытался сопротивляться. Ему было достаточно тех унижений и желчи от родных людей, так что хуже быть уже не могло Дыхание Милтона участилось. Он начал кашлять и задыхаться. Его будто по-настоящему душил кто-то, кто был в камере. Этот сон уже нельзя назвать сном, это был стресс похлеще разговора с адвокатом. В комнате послышались разговоры: — Чё это с ним? — в тоне явно слышался голос Пуберта. — А чего у него глаза красные? — Его во сне расхерачило. Он трясётся весь, вызывай лекаря, — судорожно пролепетал Кэтрик. — Будем мы на него ещё силы тратить. Поспит — пройдёт, — послышался голос Китти, которая никогда не отличалась эмпатией. — Да, будем! — прошипел Кэтрик. — Если он сдохнет, а этот хрен от любой мухи может, первым делом подумают на нас. И кто, по твоему, ещё может вытащить нас из этой дыры. Китти замолкла и отошла от парней: — Пуберт, зови лекаря. Быстро! — едва не крича приказал Кэтрик Пуберт никогда не был любимцем своего отца. Ему очень часто хотелось сделать что-то хорошее для своего отца, пусть и с целью получить его одобрение. И сейчас ему выпал шанс. Шанс не налажать и сделать хотя бы одно дело нормально. Пуберт практически пулей подбежал к тревожной кнопке для вызова охраны: — Слушаю? — равнодушно послышалось на другом конце провода. — В 55-ю камеру лекаря, у нас рысь умирает, — в голосе Пуберта чувствовалось волнение даже не столько из-за здоровья отца, сколько из-за страха сказать что-то не так и вновь всё испортить. — Все заняты, — ответил мужской низкий голос. — Ну не может такого быть, нет, пришлите хоть кого-то, — Пуберт не знал, как действовать в подобных моментах. — Малой, ты там долго ещё? — нервно спросил Кэтрик. Пуберт разнервничался ещё сильнее, его словно парализовало, только звуки выходили из него, но никак не слова. Дыхание участилось. Ему уже мерещился Милтон, хотевший вновь ударить и унизить его. Облокотившись на стену, он рухнул на пол с тремором в руках и подступавшими слезами: — Твою мать, тебя нам ещё тут не хватало, — Кэтрик разнервничался не на шутку. Казалось, никто не мог сохранить рассудок в этой комнатушке в тот момент. Все были на нервах из-за отца. — Лекаря, быстро, — скомандовал Кэтрик — Все заняты, — вновь равнодушно сказал голос на том конце. — Ещё один такой писк и ты завтра же будешь полы драить, — старший сын начал переходить на угрозы. — Боюсь-боюсь, — интонация не менялась. — А теперь слушай сюда, — Кэтрик взял себя в руки и стал говорить таким же равнодушным голосом. — Я могу достать о тебе всё, как о твоём коллеге, который уволился несколько дней назад. Ты сам этого хочешь? — Кэтрик взял эти цифры совершенно из головы, но, учитывая, насколько влиятелен клан Рысевичей и насколько много проблем они могут доставить даже будучи за решёткой, охранник не хило испугался, но при всём при этом старался не подавать виду. Охранник сначала не придал его словам значения, понимая, что в этой тюрьме априори сидят не самые нормальные личности. Но вспомнив, что Носорог, который конфликтовал как раз с 55-й камерой, уволился, всё начало вставать на свои места. — Вам выслан медик, ожидайте 7 минут, — уже несколько быстрее сказал охранник Кэтрик бросил трубку. Им оставалось только ждать, пока «спаситель» не придёт за отцом. Время тянулось медленно, да и отец начал подавать какие-то признаки жизни в виде тихих стонов. В камере стояла напряжённая тишина. Все ждали пробуждения отца или прихода лекаря. Никто не осмеливался сказать ни слова, так как все были в адском состоянии подвешенного ожидания. Дверь со скрипом открылась. На пороге стояла молодая коза, которая, судя по халату, была местным «целителем». — На что жалуемся? — равнодушно, но с ноткой сочувствия спросила Коза. Молчание стояло около пяти секунд: — Он лежал с красными глазами, потом задыхался и потел сильно, — вызвался объясниться Кэтрик. — И? — ответил лекарь с ноткой недопонимания: из-за такой, как ей казалось, мелочи устраивать скандал. — Вдруг всё серьёзно и… Коза не ответила ничего. Она достала из своей скудной аптечки шприц с каким-то лекарством и без какой-то обработки всадила шприц «больному» в вену. Милтон слегка дёрнулся и начал приходить в себя. Открыть глаза ему всё ещё не хватало сил и он просто лежал с закрытыми глазами: — Что вы ему всадили? — спросил Кэтрик. — Нейро-анализатор, — с сарказмом сказала доктор. —Что? — Кэтрик слегка опешил, услышав незнакомое слово, которое вкололи его отцу. — А что оно делает? — Проехали, — Коза была явно не настроена на разговоры в такой ситуации. Через 15 минут отец начал подавать признаки жизни. Глаза начали постепенно открываться рывками. Челюсть начала двигаться. Препарат подействовал. — Два часа не беспокоить, и всё будет нормально. Выздоравливайте, — словно заучив наизусть, безразлично сказала Коза. Уже через полчаса Милтон смотрел в стену, пытаясь прийти в себя после этого кошмара. Но всё равно, стена плыла в его глазах. Ему не хотелось спать, ему хотелось встать и принять душ, чтобы смыть с себя все те нечистоты, что накопились за эти несколько часов. Но он осознавал, если встанет, придётся объясняться, потому что вопросы будут, как минимум из разряда «у тебя глаза красные, ты что, рыдал?». Пролежав так ещё около пяти минут, он понял, что вечно так продолжаться не может и рано или поздно, ему придётся взять этот удар на себя. Наконец, койка начала скрипеть. Милтон начал медленно неторопливо вставать. Дети повернули взгляды на него. Его было не узнать. Обыкновенно свежий, деловой Милтон теперь был взъерошен до неузнаваемости, весь пропитанный потом и его запахом, ему вообще не хотелось оставаться с детьми в этот момент. — Пап, — наконец рискнула Китти. — Закрой рот, — пробормотал Милтон себе под нос. Милтон подошёл к кнопке связи: — Душ когда? — угрюмо спросил Отец. — Через четыре часа, — послышалось на том конце. Милтону хотелось постоять за себя в привычной манере, заставить пустить его принять душ, а не ждать четыре часа, как все. Но тело всё ещё было слишком размякшим и дряблым после того кошмара. Сил на споры банально не оставалось. Милтон положил трубку. Не найдя лучшего решения, чем провести это время в кровати, уткнувшись лицом в стену, отец начал обдумывать дальнейшие действия. Милтон всегда хотел увеличить свою продуктивность в любой ситуации, даже когда нет пения птиц за окном, помогающего настроиться на нужный лад, или когда вместо привычного огромного полотна со своей семьёй в кабинете, перед ним неровная бетонная стена. «Надо двигаться, если я не хочу сдохнуть в этом гадюшнике», — именно такой была первая осознанная мысль отца за весь день. Милтон начал перебирать все возможные варианты, начиная с возможной диверсии, заканчивая чистосердечным признанием Ржевальски. В таких раздумьях прошло четыре часа…