Солнце Ахайи

Охота началась на рассвете. Она была тихой, жестокой и методичной, как выпалывание сорняков. Чимин, наконец-то сбросивший маску, действовал как привык. Он знал систему Сонграка, знал, как мыслят их шпионы, где они могли устраивать явочные комнаты, как шифровать донесения. На столе в его новых покоях ― уже не в золотой клетке, а в кабинете рядом с военной приёмной султана ― лежали списки, карты, отчёты. Он сравнивал их со сводками «Безмолвной стражи» и воспоминаниями о беседах с Каном. И ставил кресты. Аресты проходили без шума. Людей забирали на рынках, в тавернах, в их собственных постелях. Чаще всего они не успевали даже понять, что произошло. Некоторые, наиболее важные, попадали в подвалы под «Аль-Хазим», откуда позже выходили с пустыми глазами и вывернутой наизнанку душой ―  Чимин не стеснялся в методах допроса. Он применял то, чему его учили: холод, голод, бессонницу, давление на слабые места. Он стал тем самым «злом», которым его хотели видеть, но теперь его жертвами были не невинные, а вражеские шпионы. Юнги наблюдал за этим с мрачной решимостью. Он одобрял каждый шаг, но отводил взгляд от подробностей. Эта грязная работа была необходима, чтобы очистить Ахайю. И он доверил её единственному человеку, который мог сделать это безупречно. Однажды вечером, когда Чимин, бледный от усталости, докладывал об очередной выкорчеванной ячейке, Юнги остановил его. — Хватит. На сегодня. Ты не спал двое суток. — Есть ещё квартал гончаров, ― возразил Чимин, не поднимая глаз со схемы.― Подозреваю там склад оружия. — Завтра, ― твёрдо сказал Юнги, отбирая у него перо.― Иначе ты совершишь ошибку. А мы не можем себе этого позволить. Чимин хотел возразить, но его тело предало его ― он пошатнулся, ухватившись за край стола. Юнги молча подал ему стакан воды. — Ты мстишь им, ― не спросил, а констатировал Юнги.― Не только защищаешь. Ты мстишь за то, как они использовали тебя. — Это эффективно, ― скрипяще ответил Чимин, отпивая воды.― Месть ― мощный мотиватор. — Пока она не сожрёт тебя самого. Их разговор был прерван появлением Намджуна. Старый воин, всё ещё хромающий после «несчастного случа», вошёл без церемоний. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по Чимину. — Султан. Ваше высочество. Гонец с севера. Не наш. Пришёл под белым флагом. Передаёт это только вам. ― Он кивнул на Чимина и положил на стол небольшой ларец из чёрного дерева с инкрустацией из сонгракского обсидиана. Ларец был без замка. Чимин узнал его. Такие дарили членам королевской семьи на совершеннолетие. Его сердце упало где-то в районе желудка. Он медленно открыл крышку. Внутри не было письма. Лежал предмет, холодно блестевший в свете ламп. Знак наследного принца Сонграка ― печать в виде сокола, высеченная из цельного куска стали. Его личная печать, оставленная в Сонграке. И рядом ― тонкий, острый как бритва, стилет из чёрной стали. Значение было яснее любых слов: «Ты больше не наследник. Ты ― мёртв для нас. Или станешь мёртвым по-настоящему». — Что там? ― тихо спросил Юнги. Чимин вынул стилет, положил его на карту Ахайи, прямо на изображение «Аль-Хазим». — Официальное отречение. И приглашение на дуэль, ― его голос звучал ровно.― Мой отец… король Сонграка больше не считает меня сыном. Я ― предатель, подлежащий казни. А кинжал — обещание, что казнь совершит либо он, либо я сам, сохранив остатки чести. В комнате повисла гробовая тишина. Намджун смотрел на Чимина с неожиданным, грубым сочувствием ― солдат понимал цену предательства кровных уз. — Это значит, они отказываются от тайной войны, ― сказал Юнги. Его лицо стало суровым.― Они готовятся к открытому вторжению. Теперь, когда их сеть уничтожена, им нечего терять. — Да, ― согласился Чимин, закрывая ларец. Его пальцы не дрожали.― И этот стилет ― сообщение для их оставшихся агентов здесь. Я ― главная цель. Они будут пытаться выполнить приказ. — Значит, мы меняем тактику, ― резко сказал Юнги, вставая.― Охота окончена. Теперь мы готовимся к осаде. И тебе, ― он посмотрел на Чимина,― нужно исчезнуть. — Нет, ― так же резко парировал Чимин.― Если я исчезну, они решат, что я сбежал или ты меня устранил. Они всё равно нападут, но я буду бесполезен. Я должен быть здесь. На виду. Но… не таким, каким меня ждут. В его голове, измученной бессонницей, но всё ещё острой, созревал план. Отчаянный, безумный, граничащий с самоубийством. План, достойный того, кем он стал ― стратега, готового пожертвовать всем, включая себя. — Я стану приманкой, ― сказал он, глядя на стилет.― Открытой, уязвимой мишенью. Но мишенью, которая ведёт в самую гущу их сил. Чтобы одним ударом отсечь голову змее. Юнги понял сразу. Его лицо исказилось от ужаса. — Ты предлагаешь использовать себя как наживку, чтобы выманить моего… чтобы выманить короля Сонграка? Это безумие! — Это логично, ― холодно возразил Чимин.― Он ненавидит меня теперь больше, чем тебя. Он захочет убить меня сам. Чтобы доказать свою силу, чтобы очистить пятно на чести династии. Он придёт, если будет уверен, что я слаб и окружён. — И как вы сделаете себя слабым? ― с горькой усмешкой спросил Намджун. — Раскол, ― коротко бросил Чимин.― Придворные уже боятся меня, но некоторые начинают видеть во мне угрозу твоей власти, Юнги. Мы дадим им пищу для сплетен. Ссора. Охлаждение. Моё публичное унижение. Ты отстранишь меня от дел, ограничишь охрану. Я буду выглядеть как опальная, брошенная игрушка, которую можно забрать без лишнего шума. Юнги смотрел на него, и в его глазах шла борьба. Разум понимал безупречную логику этого плана. Но что-то другое, глубинное и тёплое, яростно протестовало. — А если он придёт не один? Если приведёт армию? — Тогда мы будем воевать, ― просто сказал Чимин.― Но я думаю, он захочет личной расправы. Свести счёты с глазу на глаз. Он приведёт лишь лучших. Элиту. И мы встретим их своей. Он говорил «мы», но план строился вокруг его собственной гибели. Он это понимал. Понимал и Юнги. — Я не позволю, ― прошептал султан. — Ты ― правитель Ахайи, ― жёстко парировал Чимин.― Твоя обязанность — защитить государство. Я же… я всего лишь оружие, которое ты подобрал на поле боя. И оружие можно сломать, если это принесёт победу. Он встал, взял ларец. Печать сокола была холодной и чужой в его руке. Стилет ― ужасающе знакомым. — Думай, Юнги. Это единственный шанс закончить войну до того, как поля Ахайи покроются трупами. Или ты хочешь ещё один свисток мёртвого мальчика на своём столе? Это был низкий удар. Но эффективный. Юнги сжал кулаки, его челюсть напряглась. — Хорошо, ― сдавленно выдохнул он.― Но план будет мой. И охрана ― моя. И ты будешь делать всё, как скажу я. Иначе я закую тебя в цепи и спрячу в самой дальней цитадели. Понял? В его голосе впервые прозвучала не просьба, а приказ. Приказ султана. Чимин, к собственному удивлению, почувствовал не раздражение, а… облегчение. На мгновение груз ответственности перестал давить только на него. — Понял, ― кивнул он. Намджун, наблюдавший за ними, тяжело вздохнул. — Ну что ж, раз собираемся устраивать спектакль, нужно подобрать декорации. И найти хоть кого-то в этом курятнике, кому можно доверить роль предателя. Работа закипела. План был чудовищно сложен. Им предстояло инсценировать раскол на глазах у всего двора, подготовить ложное место уединения Чимина, замаскировать лучших воинов Ахайи и ждать. Ждать, когда жажда мести ослепит короля Сонграка настолько, что он совершит роковую ошибку. В ту ночь Чимин не пошёл в свои покои. Он поднялся на самую высокую башню «Аль-Хазима», откуда когда-то впервые увидел берега Ахайи. Ветер с пустыни был тёплым, но он пронизывал до костей. Он держал в руках печать и стилет. Печать ― символ всего, от чего он отрёкся. Стилет ― символ того, что его ждёт. Он поднёс стального сокола к губам. Металл пах льдом и одиночеством. Потом швырнул его далеко в ночную тьму, в сторону садов. Пусть ржавеет. Стилет он спрятал за пояс. Он ещё пригодится. Внизу, в освещённых окнах, мелькала тень Юнги. Он тоже не спал. Они оба стояли на краю пропасти, которую собирались перепрыгнуть, даже не зная, есть ли земля под ногами на той стороне. Чимин закрыл глаза. Впервые он не думал о долге, о мести, о планах. Он думал о тёплом голосе, сказавшем «ты не один». О взгляде, полном боли и понимания. О хрупком мосте, возникшем над бездной. Он знал, что, вероятно, не переживёт следующей недели. Но странным образом его это не пугало. Потому что теперь он сражался не за призрачную идею, навязанную отцом. Он сражался за нечто реальное. За человека, который, несмотря на всё, дал ему шанс. За место, которое, против всякой логики, стало домом. Он повернулся и спустился вниз, навстречу последней игре. Игре, в которой ставкой была его жизнь, а выигрышем ― будущее, которое он, возможно, так и не увидит.