Сквозь вселенные, время и навсегда

Выверенным движением вытащить мягкую тряпку, для которой с недавних пор был выделен отдельный ящик в хозяйственном стеллаже. Дойти до спальни, где находится единственное в доме зеркало в полный рост, глубоко вдохнуть и шумно выдохнуть. Прикрыть глаза и зайти внутрь, полагаясь исключительно на мышечную память. Протереть поверхность, стараясь не думать о том, что предстанет взору, если поддаться искушению и взглянуть на отражение. Впрочем, в последние месяцы даже этот нехитрый прием, благодаря которому и мир, и ставший уже привычным «спутник» по ту сторону зеркальной поверхности исчезали, перестал работать. Ведь на способность двойника Чу Ваньнина говорить это никак не влияло. — Ну же, директор Чу, — его реплика и в этот раз ждать себя не заставила. Она звучала не столько в ушах, сколько прямо в голове. Чу Ваньнин ее проигнорировал и провел тряпкой вверх. — Разве тебе самому не любопытно? Тряпкой вниз. Скрип стекла показался оглушительно громким. — Не поэтому ли ты сегодня не надел домашнюю рубашку? Чтобы при первой возможности оценить, идут ли тебе полученные трофеи? Влево. — Ведь ты обычно даже дома такой сдержанный, такой собранный. Что же такого случилось сегодня, м? Хотя не отвечай. Я сам тебе подскажу. Вправо. — Ты знаешь, директор Чу, что все твое тело покрыто следами, от которых не так просто избавиться. Да ты и вряд ли пожелаешь. Потому что ты ими гордишься. Ты себе в этом не признаешься, но от меня этого не скрыть. — Прекрати, — устало попросил Чу Ваньнин. — Замолчи. Мало того, что мне придется расплачиваться за твои поступки? — Разве что стыдом. Ну же, Ваньнин. Не сдерживайся, — Чу Ваньнин вздрогнул, услышав эти слова. Сколько раз за сегодняшнюю ночь их же горячо шептали ему на ухо? —  Исполни желание. Чу Ваньнин мотнул головой. В движении читались отрицание и покорная обреченность. Он будто пытался предотвратить неизбежное, но в то же время послушно принимал необходимость столкнуться с реальностью. За миг до того, как веки Чу Ваньнина все-таки поднялись, его сердце глухо стукнулось о ребра и пустилось в безумный бег. Предполагать, как именно «украшена» кожа после всего произошедшего в ночи чужой спальни — одно. Убедиться в том, что ничего из свершившегося безумия не было плодом воображения — совсем другое. Директор Чу открыл глаза и решительно посмотрел на свою зеркальную копию. Секунду — и кровь в венах Чу Ваньнина застыла, обращаясь в лед. Вторая — и в теле вспыхнул невыносимый жар, затопивший директора Чу до самых кончиков пальцев. Третья — и Чу Ваньнин пожалел обо всем сразу. О том, что родился, пришел к должности директора, когда-то нанял себе помощников, один из которых лишил его сна и покоя… А главное, о том, что поддался на уговоры и позволил наваждению победить себя. Но в прошлое вернуться Чу Ваньнин уже не мог, и теперь ему оставалось только лицом к лицу столкнуться с последствиями двойника. Чу Фэй. Так это создание попросило называть его, когда Чу Ваньнин все же поинтересовался его именем. Сколько раз оно уже возникало перед директором Чу до этого? Десять? Двадцать? Сотню? Чу Ваньнин сбился со счета. Он понимал лишь то, что количество появлений достигло того предела, где имело полное право назваться обыденностью. Как звук утреннего будильника, чистка зубов, чашка крепкого кофе после пробуждения: ожидание момента, когда Чу Фэй вновь предстанет перед ним, стало для Чу Ваньнина частью повседневной обыденности. Конечно, поначалу его отношение к этому… инциденту не отличалось столь высоким уровнем принятия. Отношение к Чу Фэй у директора Чу в принципе отличалось большим диапазоном эмоций: от растерянности в начале до гнева, затем к бессилию — а от него уже к смирению. Когда Чу Фэй впервые занял свое место в зеркале, Чу Ваньнин не придал этому должного значения и подумал, что ему попросту показалось. Мало ли, что может привидеться  после отвратительно долгого рабочего дня, проведенного среди цифр, расчетов, отчетов и назойливых подчиненных. Помимо всего прочего, еще и омраченного наглым и дерзким поведением одного из ближайших помощников Чу Ваньнина, который явно поставил своей целью довести непосредственное начальство до затяжного нервного срыва. Да и в отражении тем вечером не было чего-то слишком уж пугающего.  Чу Ваньнину на короткое мгновение всего лишь почудилось, что в зеркале стоит он сам, но кардинально иной. Не в сшитом на заказ дорогом классическом костюме и рубашке с ослабленным галстуком — а в полупрозрачном, распахнутом на груди шелковом одеянии, с распущенными волосами и алой сережкой в левом ухе. Почему-то именно красное, похожее на каплю выступившей крови украшение привлекло внимание Чу Ваньнина сильнее всего. Чу Ваньнин уставился на серьгу, как завороженный. Она гипнотизировала, билась в такт его собственному пульсу, обещая что-то порочное и запретное. Чу Ваньнин поспешил избавиться от наваждения и крепко зажмурился — а незваный гость исчез так же стремительно, как возник. Это был первый, но далеко не последний визит то ли призрака, то ли порождения воспаленного разума. Бестелесное, но обладающее вполне конкретными чертами создание явно не собиралось оставлять директора Чу в покое. Более того: образ этого не-Чу-Ваньнина, как его окрестил директор Чу, стал приходить все более и более в абсурдном виде. То в черных одеяниях, расшитых золотыми Фениксами, то в алых свадебных хламидах. То со следами укусов вдоль острых ключиц — «С собаками ты дрался, что ли?», недовольно думал Чу Ваньнин, — то с россыпью багровых меток на длинной белой шее. Хуже всего было то, что Чу Ваньнина эти следы, в чьей природе не усомнился бы даже целомудренный монах, не пугали, не вызывали у него отвращения. Директора Чу они возбуждали. Рассматривая не-себя напротив, он поднимал руку и пробегался кончиками пальцев по коже в тех же местах, где на зеркальном незнакомце присутствовали отметины. И против своей воли Чу Ваньнин представлял, как схожие оставляет на нем человек, из-за которого у директора Чу случались приступы головной, зубной и желудочной боли. От непрошеных развратных фантазий ему становилось хуже, чем от ставших ежедневными встреч со своим идентичным визави. Чье терпение вскоре подошло к концу, и в один из дней в зеркале отобразилось нечто совсем уж невообразимое. Не-Чу-Ваньнин вновь был облачен в черное с золотым ханьфу, но на этот раз его губы были окрашены в тот же оттенок красного, которым сияла его серьга. Двойник бесстыдно — хотя для Чу Ваньнина это было скорее похотливо, — стер краску, размазывая ее по бледному лицу и произнес: —  Я предполагал, что твоя выдержка заслуживает восхищения. Но чтобы настолько… Это абсолютное упрямство и нежелание признать очевидное. Может, пора смириться с моим существованием и пообщаться со мной? Чу Ваньнин устало опустился на кровать, пока не-Чу-Ваньнин в зеркале продолжал стоять. — То есть игнорировать тебя бесполезно? — тихо проговорил Чу Ваньнин, стараясь не зацикливаться на бредовости ситуации. — Ты никуда не исчезнешь? — Увы. Я с тобой надолго, если не навсегда. Такова уж твоя участь. — Скажи хоть, как к тебе обращаться, — голос Чу Ваньнина звучал буднично и спокойно. — Я не могу называть тебя… Своим именем. — Чу Фэй. Чу Ваньнин поморщился. — Какая пошлость. Зачем ты приходишь? — Чтобы помочь тебе. — В чем ты, порождение моей фантазии, можешь мне помочь? — спокойствие мгновенно сменилось презрением. — Ты исчезнешь, стоит мне только принять худший из исходов и добавить в свой рацион подходящие для такого случая лекарства. — Сразу разочарую: это не поможет. Еще не придумали средства, с помощью которого у тебя получится от меня избавиться. Что касается твоего вопроса, то «не в чем». С кем. С Мо Жанем. Чу Ваньнин оцепенел. До дрожи знакомое, любимое имя отозвалось в нем неконтролируемой дрожью. Его помощник, его наказание и яд. Человек, чей образ сопровождал директора Чу каждый раз, когда стоя в душе он ублажал себя, сходя с ума от глубоко спрятанного под непроницаемым слоем приличий желания. Подчиненный, пылающий к Чу Ваньнину открытой ненавистью. В том, что это именно она, директор Чу не сомневался ни секунды. О чем еще могли свидетельствовать все эти испепеляющие взгляды, постоянные провокации, идиотские шутки и дерганое поведение Мо Жаня рядом с Чу Ваньнином? И этот человек был единственным, в кого Чу Ваньнин, выступающий категорически против служебных романов, умудрился накрепко влюбиться. Стоило имени прозвучать, как здравомыслие бесповоротно покинуло Чу Ваньнина. — Что ты можешь сделать? — выдавил он. — Ты, которого не существует. — Ты ошибаешься. Я есть хотя бы по той причине, что я — это ты. — Не хочу больше тебя слушать. Проваливай. Если снова появишься, лягу в больницу и покончим с этим. — Даже не хочешь выслушать мои аргументы? А-Нин, я делаю тебе выгодное предложение. Что-то вроде… Инвестиции? Ты вкладываешь в меня, а я возвращаю все сторицей. — Теперь точно проваливай. Мне такого на работе хватает. — А-Нин, доверься мне. Мы оба знаем, как сильно ты его хочешь. И как сильно сдерживаешь себя. Я могу решить эту проблему. Выпусти меня ненадолго. Я не совершу ни одного поступка, последствия которого тебе не понравились бы. Наоборот. Ты будешь мне благодарен. Все жившие в сердце Чу Ваньнина ненасытные демоны разом восстали и звякнули цепями. Он привык крепко удерживать их на привязи, не давай вырваться из клеток. Но в этот вечер он был слишком уставшим, чересчур измотанным. Наглым отражением, проблемами со сделкой, неудовлетворенной жаждой по Мо Жаню. И потому уже не мог себя контролировать. В полубреду он встал и шагнул к зеркалу. — Что мне нужно сделать? — Просто положи ладонь на мою. Стекло оказалось обжигающе ледяным. Холод пронзил пальцы, устремился по руке, проникая в самые кости. Чу Ваньнина качнуло. Реальность дрогнула, подернулась рябью. К горлу подступил ком тошноты, ноги ослабели, перестав ощущать твердую опору пола. В ушах зазвенело. Чу Ваньнин видел, как пальцы Чу Фэй по ту сторону сплетаются с его собственными, но не чувствовал прикосновения человеческой кожи. Следом зрение затуманилось, мир стал расплывчатым пятном. Затем в разуме Чу Ваньнина будто случился провал, его затянуло темной пеленой. Ровно до того момента, как директор Чу опрокинул Мо Жаня на диван у себя в кабинете, оседлал, облизал ухо Мо Жаня и потребовал: — Трахни меня. — Ваньнин? — в голосе Мо Жаня отчетливо прозвенело недоумение, но руки на талии Чу Ваньнина сжались грубо и властно. — Уверен? Ты не пожалеешь о своей просьбе? — Пожалеешь ты, если не исполнишь ее прямо сейчас. Чу Ваньнин сам потянулся к его ремню. Зубами расстегнул чужую рубашку. И стонал так, словно не руководил IT-компанией, а был главным цветком весеннего дома. Если на крошечную секунду он и ощутил укол стыда, то неуместное чувство испарилось с первым же «Не сдерживайся» от Мо Жаня. После этого Чу Ваньнин кричал. Громко, хрипло звал Мо Жаня, толкаясь бедрами навстречу, пока Мо Вэйюй стоял перед ним на коленях, используя рот по-особенному умело. Расцарапывая его спину и насаживаясь на его пальцы, пока Мо Жань, сжав челюсти до скрипа, растягивал его. И совсем уж бесстыдные крики и стоны полились из Чу Ваньнина нескончаемым потоком, когда Мо Жань до предела заполнил его собой. Они быстро превратились в двух охваченных страстью зверей, жаждущих рвать, кусать друг друга, плавиться в обоюдном животном вожделении так, чтобы в своем пламени уничтожить весь мир. Они скатились с дивана на пол, переместились на рабочий стол Чу Ваньнина, непостижимым образом очутились у панорамного окна: директора Чу прижимали ко всем доступным поверхностям, чтобы раз за разом вбивать в них. — Представь, — прошептал Мо Жань, вновь размашисто входя в него, пока прямо под ними сверкал огнями полуночный город. — Какое зрелище может открываться с улицы, Ваньнин. Как думаешь, они завидуют? И они ведь не знают, как твоя задница сжимается вокруг меня. Так по-шлюшьи, Ваньнин. — Еще… — прохрипел Чу Ваньнин в ответ, чье сознание ускользало все быстрее. — Скажи еще. — М? — Мо Жань замер на мгновение, но очень быстро понял, чего конкретно хочет Чу Ваньнин. На губах Мо Вэйюя расцвела плотоядная ухмылка. — Вот оно что. Нравится, когда тебя называют шлюхой? Как прикажешь, баобэй. Чу Ваньнин почти яростно дернул его за волосы и впился в Мо Жаня поцелуем, что наглядно подтвердило его слова. Яростно, безжалостно, до полного изнеможения, как готового ко всему наложника: Чу Ваньнин хотел, чтобы Мо Жань — только он, никто, кроме него, — брал его именно так. Здесь, сейчас, без единой мысли о том, что будет дальше. Спустя часы, находясь в безопасности собственной квартиры, Чу Ваньнин всем телом ощущал фантомные прикосновения. Кожа горела, словно Мо Жань все еще сжимал его бедра, вдавливая пальцы до синяков. Ноги подрагивали от пережитого напряжения,  в ушах вместо утренней тишины звучали влажные, постыдные звуки их близости, а привкус чужих губ на собственных ощущался все еще невыносимо ярко. Директор Чу ущипнул себя за руку, возвращая ясность мыслям. Залпом осушил остатки кофе и уперся ладонями в стол. Сейчас стоило не предаваться воспоминаниям бурной ночи, а проигнорировать ноющую поясницу и обдумать, как теперь вообще разговаривать с Мо Жанем — и как объяснить свою выходку. Телефон противно пискнул уведомлением. «Ваньнин, я не знаю, что на тебя вчера нашло. Но… Я не отпущу тебя. Никогда. Ты мой. Я заеду к тебе через час, нам многое надо обсудить». Чу Ваньнин отложил телефон. Времени до приезда Мо Жаня ему как раз должно хватить на то, чтобы окончательно признаться самому себе в очевидной правде: никакого отражения с именем Чу Фэй никогда не существовало.