Сквозь вселенные, время и навсегда

Огромный зал аэропорта гудел, словно растревоженный улей, но безличный шум казался Мо Жаню оглушительным безмолвием. Дорогая ткань галстука от Brioni, стоившего больше первого подержанного автомобиля Мо Вэйюя, давила на шею душной броней, и Мо Жань ослабил узел. Дышать стало немного легче, но желанное чувство свободы все равно не приходило. Тщательно, по кирпичику выстроенная броня из костюма, аксессуаров, репутации, имиджа здесь и сейчас превратилась для Мо Жаня не в фундамент его жизни, а в мрачную клетку. Пять лет он выстраивал крепость из карьеры и образа образ преуспевающего, непроницаемого бизнесмена, который никогда не оглядывается назад. Но стоило бесстрастному голосу стюардессы объявить, что его рейс вынужден сделать трехчасовую техническую остановку в городе W, как бутафорский замок из банкнот, стекла принадлежащих ему офисов, цифр на счетах неумолимо рухнул. Тот самый город, одно название которого заставило сердце Мо Жаня споткнуться и болезненно замереть, прежде чем снова пуститься вскачь. Мо Вэйюй мог бы провести вынужденный перерыв в стерильной безличности бизнес-лаунжа, потягивая виски со льдом, и это было бы единственно верным, разумным и безопасным решением. Но разумный подход в вопросах сердечных никогда не был сильной стороной Мо Жаня, и потому он сделал иной выбор. Мо Жань даже не был уверен, что у него остался номер. Пролистав записную книжку в телефоне, лишь убедился в догадках: среди сотен имен и должностей не было того, что он искал. Пять лет назад Мо Жань удалил контакт в припадке решимости, сжигая мосты и глупо надеясь, что «с глаз долой — из сердца вон» окажется для него хоть сколько-нибудь действенной формулой. Можно было удалить номер, совместные фотографии, сбежать — но выкинуть из головы, души и сердца так и не получилось. Хотя хранить свою неубиваемую, неистребимую одержимость Мо Жань все равно предпочитал издалека. И сейчас Мо Жаню следовало задуматься и остановиться. Но Мо Вэйюй отыскал в сети номер приемной комиссии университета, куда — если верить слухам, — после скандала поступил на работу тот человек. Волнуясь, будто первоклассник перед первым учебным днем, Мо Жань позвонил и услышал на другом конце провода молодой и равнодушный голос. — Профессор Чу Ваньнин? Да, работает. Кафедра точной механики. К сожалению, сейчас он отсутствует на месте, поскольку взял выходной. Я могу записать вас к нему на прием в любую удобную для вас дату. Подскажите, как я могу к вам обращаться? — Никак, спасибо! Торопливо ответил Мо Жань и повесил трубку, чувствуя, как кровь заново приливает к побелевшим было кончикам пальцев. Как никогда отчетливо Мо Вэйюй осознал, чего именно хочет на самом деле, и намеревался достичь желаемого любой ценой. Оставалось лишь отыскать один конкретный личный номер. Процесс потребовал одного сообщения старому общему знакомому, который не стал задавать лишних вопросов, и нескольких мучительно долгих минут. — Алло? Сразу, с первой же доли секунды Мо Жань узнал тихое, холодное очарование голоса Чу Ваньнина. Того самого, что пять лет звучал во всех его снах. По телу хлынула волна мучительного, запретного восторга. Мо Жань наконец-то его услышал — и в ту же секунду Мо Вэйюя накрыл панический ужас. В голове ураганом пронеслись тысячи невысказанных фраз: «Прости меня», «Я скучал», «Я сделал все это ради тебя», «Ты помнишь?». Они сталкивались, ломались, превращаясь в ком, застрявший в горле. Он хотел сказать все и одновременно не мог произнести ничего. Мо Жаню потребовалась вся воля, чтобы выдавить из себя единственное, на что хватило сил. — Привет. Это Мо Жань. Воцарилась густая, до краев наполненная невысказанными упреками, разбитыми надеждами и болью тишина. Каждая секунда растягивалась в вечность. Мо Жаню показалось, что он стоит на краю пропасти, и сейчас Чу Ваньнин одной фразой — «Прощай», «Забудь», «Не звони сюда больше» — столкнет его вниз. Или просто повесит трубку, оставив его одного в этой звенящей пустоте. И в тот миг, когда напряжение стало почти невыносимым, Мо Жань услышал, едва уловимый выдох. Словно человек на том конце провода пять лет держал в себе воздух и только сейчас позволил себе его выпустить. — Мо Жань, — в устах Чу Ваньнина имя прозвучало как название давно прочитанной и отложенной в сторону книги. — Рад слышать тебя. — Профессор Чу, у меня пересадка. Три часа. И очень хотел бы вас увидеть. У нас получится встретиться? Ненадолго, только выпить по чашечке кофе и перекинуться парой слов. Я буду счастлив, если у вас получится уделить мне немного времени. Выберите любое место, я тут же приеду. Туда, где вам удобно. Мо Жань отчетливо слышал, что на миг Чу Ваньнин заколебался. Но все же спокойно и уверенно произнес: — Приезжай. Адрес тот же. — Вы уверены? — за спиной Мо Жаня уже развернулись крылья, — Я вам точно не помешаю? Чу Ваньнин негромко фыркнул. — Тебе по-прежнему нужно повторять дважды? Четверть часа спустя Мо Жань уже ехал в такси, наблюдая, как за окном мелькают до боли знакомые улицы, омытые холодным дождем. Пять лет назад с этими улицами сначала был вынужден попрощаться Чу Ваньнин, и виноват в том был именно Мо Вэйюй. Его идиотская, щенячья попытка защитить привела к катастрофе. Вспышка ярости на университетском приеме, публичное унижение влиятельного попечителя, который посмел пренебрежительно отозваться о работе Чу Ваньнина, и как итог — грандиозный скандал, грозивший Мо Жаню не просто отчислением, а уголовным делом. Чтобы замять историю и спасти непутевого ученика, Чу Ваньнин написал заявление об уходе и уехал в тихий провинциальный город на скромную должность в местном университете, чтобы переждать эту бурю. Мо Жань ненавидел Чу Ваньнина за тот поступок. Искренне, до скрежета зубов. В его эгоцентричном мире это выглядело как предательство. Обида на Учителя, смешанная с яростью и чувством собственного бессилия, переросла в боль. И когда боль стала невыносимой, Мо Жань вычистил из телефона и жизни все, что напоминало о Чу Ваньнине — его любимом Ваньнине, —  который посмел его вот так оставить. Мо Жань с головой ушел в учебу, работу, создание будущей империи. Он стремился вырастить исполина назло тому влиятельному идиоту, Чу Ваньнину, себе и всему миру. Позднее гнев выгорел, оставив после себя лишь холодный пепел осознания, что именно сделал Чу Ваньнин. Он не бросил Мо Жаня, но заслонил его собой. Пожертвовал блестящей карьерой, чтобы Мо Жань мог спокойно окончить обучение и построить свою. Мо Жань сделал это. Стал тем, кого больше никто не посмеет тронуть. И тем, в ком все еще жила надежда, что некоторые вещи все-таки подлежат ремонту. Такси остановилось у серого, ничем не примечательного дома. Окно на четвертом этаже горело тем самым теплым желтым светом, что Мо Жань помнил так отчетливо, будто видел только вчера. Мо Вэйюй отпустил такси, зашел в подъезд и поднялся по лестнице к двери, на которой когда-то лично обновлял лак, стремясь угодить Учителю. За два часа десять минут до вылета Мо Жаня его рука зависла над кнопкой звонка. Оставался последний шанс развернуться, убежать, сделать вид, что ничего не произошло, забыть. Но Мо Вэйюй все-таки опустил руку. Дверь открылась почти сразу. Мо Жань ожидал увидеть раздражение, усталость, презрение. Но он не был готов к тому, что спустя пять лет его Учитель окажется еще невыносимее, до боли в груди прекрасным. Та же точеная, почти неземная красота, но теперь на ней, как на тончайшем фарфоре, проступили едва заметные трещинки времени: тонкая паутинка морщин у глаз, несколько предательских серебряных нитей у висков. Эти следы не портили его, а делали до мурашек живым, настоящим, драгоценным. Тем, кого можно потерять. Мо Жаня накрыло единственное желание: сократить разделяющее их расстояние. Шагнуть вперед, сгрести в охапку эту хрупкую фигуру, уткнуться лицом в изгиб его шеи и больше никогда не отпускать. Но Мо Жань так и не смог сдвинуться с места. Словно пять лет вины и отчаянной тоски внезапно обрели вес и приковали его к порогу. Он просто стоял, смотрел и тонул в этих фениксовых глазах, в которых не было ни удивления, ни гнева, ни радости. Только спокойствие человека, давно переставшего чего-либо ждать. — Мо Жань. Безликое, отстраненное обращение, произнесенное вежливым тоном, которым он говорил с аспирантами на защите диссертаций, отрезвило лучше ледяного душа. Вся буря чувств, что кипела в Мо Жане, схлопнулась, оставляя горький привкус реальности. Он здесь не возлюбленный, вернувшийся после долгой разлуки. Он — бывший студент и гость. Чу Ваньнин молча отступил в сторону, пропуская его внутрь. — Заходи. Будешь чай? Мо Жаню потребовалось усилие, чтобы заставить себя сделать шаг через порог, в тепло квартиры, пахнувшей так же, как и прежде. — Да. Спасибо. Пока Чу Ваньнин бесшумно двигался по кухне, взгляд Мо Жаня, голодный и отчаянный, вцепился в детали комнаты, пытаясь найти хоть что-то, что изменилось, что говорило бы о течении времени, но ничего не находил. Все та же идеальная стопка тетрадей в твердой обложке с кремовой бумагой, которые Учитель заказывал только у одного производителя. Рядом в тяжелом стакане — идеально заточенные карандаши. На подоконнике, в простом глиняном горшке, пышно цвели бегонии. Сделанный Мо Жанем подарок на новоселье, когда Чу Ваньнин только переехал в эту квартиру. Мо Жань тогда был уверен, что Чу Ваньнин забудет их поливать, но они были живы, ухожены и здоровы. На журнальном столике, среди стопки научных журналов, лежал сборник стихов династии Тан в дорогом тисненом переплете — еще один его неуклюжий подарок на день рождения. Чу Ваньнин вернулся и поставил на столик перед Мо Жанем две чашки. Знакомый, чуть терпкий и дымный аромат дорогого Дянь Хуна ударил в нос. Это был тот самый чай. Его чай. Без сахара. Спустя пять лет ледяного молчания, Чу Ваньнин не просто хранил его подарки и цветы — он все еще помнил такую незначительную, глупую деталь. Эта крошечная частичка их общего прошлого, материализовавшаяся в аромате чая, была мучительнее и одновременно слаще любого признания. — Как вы, Учитель? — спросил Мо Жань. — У вас все хорошо? — Нормально, — ответил Чу Ваньнин, делая глоток. — Преподаю. Когда вернулся из… Своего путешествия после увольнения, получил предложение от другого университета. Гораздо более интересное, чем на старом месте. Недавно я возглавил кафедру. — Поздравляю, — Мо Жань искренне обрадовался и так же искренне пытался подавить горечь от упоминания вынужденных перемен. — Позвольте наглость заметить, что вы невероятно хорошо выглядите. — И ты, — в голосе Чу Ваньнина не было ни капли эмоций. — Сразу понятно, что преуспевающий делец. Костюм тебе идет. Холодный и колкий комплимент повис в воздухе. Чу Ваньнин оценил не Мо Жаня, а его оболочку, его «успешность». Мо Вэйюй ощутил тонкий, но болезненный угол в груди и криво усмехнулся, стряхнув невидимую пылинку с безупречной ткани пиджака. — Это просто показуха. Они снова замолчали. Им нужно было срочно сменить тему, найти безопасный островок в этом море напряжения, иначе оба утонут. И Мо Жань ухватился за единственную спасительную соломинку. — Я видел Сюэ Мэна на прошлой неделе, — произнес Мо Жань, радуясь тому, как легко и просто звучит его голос. — Он стал серьезным, возглавляет юридический отдел, но все такой же вспыльчивый. На губах Чу Ваньнина появилась тень улыбки. — Он мне пишет почти каждый день. Жалуется на тебя, в основном. Обещал приехать в следующем месяце. После этого беседа потекла ровнее. Они говорили о погоде, о его бизнесе, о новом научном проекте Чу Ваньнина. Но для Мо Жаня эта видимость нормальности была пыткой. Каждое слово о биржевых индексах и климатических аномалиях казалось кощунством. Мо Жань больше не мог. Он должен был разбить стекло вежливой отстраненности, иначе он задохнется в этой фальши. И он вдруг выпалил: — Я построил все это не ради денег! Чу Ваньнин вскинул брови. На его лице промелькнуло неподдельное удивление, и этого оказалось достаточно, чтобы плотину Мо Жаня прорвало. Долго сдерживаемые, надежно спрятанные слова хлынули наружу отчаянным потоком. — Я просто хотел стать достаточно сильным, чтобы больше никто и никогда не мог причинить вред тем, кто мне дорог. Чтобы никто не мог сломать им жизнь из-за моей глупости, — он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что Учитель его прервет. — Но знаете, в чем проблема, Учитель? Самое важное я уже потерял. Я понял это слишком поздно. Чу Ваньнин слушал очень внимательно, и в его фениксовых глазах, обычно холодных, как осенний пруд, отразилась боль. — Сожалею, что так вышло, — тихо сказал он. — Не вини себя. В том есть и моя вина. — Но ведь это я подвел вас! — Ты был ребенком. Глупым, вспыльчивым, но ребенком. А я был твоим учителем. Но все это в прошлом. Мо Жань открыл рот, чтобы возразить,  жаром начать доказать, что проблема была только в нем, что вина полностью его, а потом броситься в ноги и молить прощения. Но слова застряли в горле, потому что Мо Жань увидел, как сильно дрожат пальцы Чу Ваньнина, сжимающие чашку. Все желание спорить, кричать и посыпать голову пеплом испарилось без следа. Хотелось лишь остановить эту дрожь. Мо Вэйюй  потянулся через столик и осторожно, почти благоговейно, накрыл его трясущуюся руку своей. Кожа Чу Ваньнина была холодной, как мрамор. Он вздрогнул, как от удара током, но руку не отнял. — Ваньнин, — прошептал Мо Жань. — Я… Чу Ваньнин очень медленно высвободил свою ладонь. — Тебе пора, — тихо сказал Чу Ваньнин, глядя в темноту за стеклом, где на мокром асфальте плясали капли. — Опоздаешь на самолет. Как по злому сигналу, будильник возвестил, что до конца посадки осталось сорок минут. Мо Жань заставил себя встать. Ноги, казалось, налились не свинцом, а расплавленным стеклом, и каждый шаг давался с неимоверным усилием. Он проделал короткий путь до двери, и тот ощущался длиннее, чем пять лет разлуки. — Прости, что я приехал. Чу Ваньнин не обернулся. — Береги себя, Мо Жань. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком, а на улице холодный дождь тут же вцепился в дорогой кашемир его пальто. Мо Жань брел к ожидавшему его такси, слепо глядя перед собой. Внутренняя пустота стала глубже, холоднее и беспросветнее — как и осознание, что некоторые вещи, сломавшись однажды, действительно не подлежат починке. Обратный путь для Мо Жаня стал смазанным пятном мокрого асфальта и размытых огней. Он не помнил, как расплатился с таксистом, как прошел досмотр. От своего забытья Мо Жань очнулся только в неудобном кресле зала ожидания, тупо уставившись на светящееся табло «Начало посадки». В кармане завибрировал телефон. Мо Жань достал его, ожидая увидеть напоминание от секретаря. Но на экране горело сообщение иного рода. «Цветы бегонии, что ты дарил мне, все еще цветут». Мо Жань уставился на экран. Объявления о рейсах, гул толпы, стук колес чемоданов — все отступило, растворилось. Слова Чу Ваньнина были не прощением, не приглашением. Зато они были подобны ключу, бесшумно просунутому под дверь темницы. И Мо Вэйюй схватился за него. Один крошечный, призрачный шанс и вся доступная честность — то, что сейчас было необходимо Мо Жаню. «Ваньнин, я так хочу остаться. Но я все сломал». Мир выключили, звуки аэропорта умерли окончательно. Не стало зала ожидания, табло, людей. Остались пустота, вакуум и сорок пять секунд ожидания. Душа Мо Жаня прошла все круги ада, нырнула в безвоздушное ничто. Мо Жань не жил, не думал, он стал натянутым до звона нервом, прикованным к темному экрану. Каждая проклятая секунда молчания кричала ему, что он снова ошибся. Но к нему уже устремились поспешно набранные дрожащими руками судьбоносные слова. «Механизм часах на подоконнике тоже сломан. Мне не помешала бы еще одна пара рук, чтобы его исправить». Над головой раздался последний, настойчивый призыв к посадке на его рейс, но Мо Жань его уже не слышал. Он поднялся, развернулся и, не оглядываясь, пошел в противоположную сторону — прочь от гейта, прочь от своей пустой, выстроенной на руинах прошлого жизни. Достав телефон, он набрал номер помощника. — Отмените все, — сказал он в трубку твердым, не терпящим возражений голосом. — Да, все. Я остаюсь. Ведь чтобы починить сломанный механизм, нужны не только две пары рук. Нужно время. И на этот раз у них его будет достаточно.