Русский ковчег

В палатах тишина: сваленные громадными дозами нейролептиков дети сопят в своих постелях под казёнными одеялами, набитыми синтепоном. Эс сидит за камерами, быстро нажимая на клавиши. Он не может параллельно наблюдать за всеми десятью палатами, изолятором и коридорами, а ему нужно контролировать поведение тех, кто в состоянии бодрствовать ночью, например, Футу, судорожно молящегося на коленях. Его приходится укладывать в постельку, потому что иначе лекарства не будут работать. К сожалению, религия Амане не предполагает действия лекарств, и поэтому их с Футой приходится запихивать в смирительные рубашки, чтобы они выпили таблетки. Эта религия Амане вообще устроила ему весёлую жизнь: теперь ему надо бегать и следить, чтобы Амане никого не вербовала, ибо он уже проглядел Футу, и ему за это адски влетело — вплоть до последнего китайского предупреждения. Ну вот, это напугали, блять! Он уже дрожит-трясется. Если честно, убытков от этой работы побольше, чем прибыли: дети дерутся с ним и оскорбляют его, санитары постарше бесконечно поучают его, и ещё этот стрёмный психиатр возомнил себя его отцом. Эс не помнит своих родителей — Эс вообще ничего не помнит о своём прошлом. Он очнулся в общаге меда и пошёл туда, куда вело чутье, и судьба притащила его сюда — в двухэтажную городскую психиатрическую больницу. Он совершенно не просил никого его усыновлять. Шидо приходит к нему после работы и говорит с ним, спрашивает, как у него дела в универе, как он себя чувствует и не вернулась ли к нему память. — Работаешь? — Лёгок на помине, Шидо появляется из-за запертой двери соседнего отделения. — Да, — напряжённо отзывается Эс, не отрывая глаз от экрана. — Ты большой молодец. Я свяжусь с твоим преподавателем в вузе и порекомендую поставить тебе автоматы по практике и по психиатрии. — Спасибо, — кивает. — Эс, не хочешь поговорить в моём кабинете? О твоей потере памяти. Началось колхозье утро, и так каждый раз: как только они остаются одни, Шидо начинает свою песню про то, что Эса надо срочно лечить, кладёт свою большую ладонь ему на лоб и даже предлагает ему деньги: /Тебе на всё хватает, Эс?/ — Нет. Я единственный воспитатель на смене. Я должен следить за камерами. К тому же, мы уже об этом говорили. Идите домой. Уже ночь. Эс очень ответственно подходит к своей работе: неважно, как сильно его достали однотипные будни — дети в этом не виноваты (ну, разве что немножко, но Эс предпочитает об этом не думать). Он всегда внимательно следит за тем, пьют ли пациенты таблетки, не мучается ли кто от кошмаров по ночам, нужна ли кому-то помощь, не травят ли кого-нибудь сопалатники и не плачет ли кто-нибудь — это обычное дело здесь, и нужно успеть прибежать до того, как это сделают другие санитары. Он не халтурит, конечно. Если пациента нужно оставить на подольше, он, конечно, сообщает об этом, но он для себя решил, что не будет делать выводы об этом только на основании того, что кто-то плачет, потому что он бы, наверное, тоже плакал, если бы оказался тут с катетером в руке. — Хорошо, а завтра? После смены? Что если это последствия травмы? Может, тебе надо лечь в больницу? — В эту? Вот уж нетушки. — Почему? — искренне удивляется он. — Ты будешь под моим присмотром, ты знаешь здесь всех санитаров. Мы найдём тебе хорошую палату, даже без камер. Положим тебя к кому-нибудь поспокойнее. И он ещё смеет спрашивать «почему?» с таким лицом, будто Эс не батрачит тут за пятерых по три раза в неделю. Он же знает всю подноготную дурки, и теперь он сюда ни ногой. Он хорошо понимает, как жестоки санитары с обычными больными — они порой просто вымещают на них злость, как плохо сочетаются между собой диагнозы людей, лежащих в одной палате, и насколько пусто существование здесь. Едва ли кого-то можно исправить психушкой. Шидо всегда журит его за то, как он называет это место, но ему кажется, что он имеет на это право. Он каждый день видит рыдающих детей, которые умоляют позвать психиатра и отпустить их домой, цепляются за его одежду и просят дать позвонить родителям. Эсу кажется, что скоро он сойдёт с ума, у него поедет крыша. Если он ляжет, он точно свихнётся. Сначала он, а потом дети, которые останутся наедине с теми, кто работает здесь со времён Советского Союза. Или в обратном порядке. — Бросьте, вы это несерьёзно, — фыркает он, чуть отъезжая на кресле. — Вы не положите меня в дурку из-за того, что я ничего не помню. Как вы это объясните? — Скорее всего, у тебя серьёзно повреждён головной мозг, — предполагает Шидо. Это у Шидо повреждён головной мозг, если он думает, что Эс бросит всё и даст положить себя рядом с шизофрениками. Ему надо работать, у него экзамены в вузе, у него дети, которые каждый день ждут его прихода, чтобы он почитал им и рассказал что-нибудь про медицину, у него куча работы — ему совершенно некогда валяться тут по две и больше недели. Он знает, как это обычно бывает: Шидо говорит пациентам, что это всего на полмесяца, а потом полмесяца превращаются в месяц и в два. Дудки, он на это не поведётся. — Так это мне не в дурку. Всё, идите-ка домой. — Одумаешься — позвонишь хоть ночью. Ты играешь с огнём, Эс, — предупреждает. Шидо наконец запирает дверь на ключ и бесшумно уходит, оставляя Эса наедине со своими делами. Он выдыхает: это то, что ему требовалось. Он ненавидит сидеть на камерах, потому что может произойти что угодно, а отвечать придётся ему. Но это "что угодно" лучше, чем Шидо со своими разговорами и предложениями лечь в дурку. Эс кое-что недоговаривает, потому что очень туда не хочет, но порой ему кажется, что шутки про заразные психические болезни перестали быть шутками. Иногда у него появляются совершенно разные, противоречащие друг другу видения. Они напоминают воспоминания, но все они так непохожи друг на друга, что не могут быть его воспоминаниями. Он будто прожил несколько разных жизней за свою одну. Периодически в его смазанном поле зрения появляются накрашенные ногти, изредка ему кажется, будто он сбривал усики. Это просто не может идти в одной колее — это ненормально, и он об этом знает. Его органы не ощущаются полноценно его органами, и он не уверен, что чувствует своё тело. Оно работает и подчиняется ему на автомате, но по утрам он не может поднять его с постели, пока не побьёт себя руками по всей коже. Выражаясь медицинскими терминами, у него очень тяжёлые формы дереализации и деперсонализации, и они плохо совместимы с тем, чтобы каждый день вставать на работу и кого-то лечить. Он, конечно, хорошо шифруется: скажи он об этом Шидо, тот бы уже поднял такую панику, что он бы уже лежал свёрнутым в кулёчек на коечке рядом с каким-нибудь казуи. Он не позволит себя положить. Он разберётся со всем сам. Ему просто нужно время. У этого всего есть какая-то логичная разгадка, есть медицинское объяснение — ему просто нужно его найти, а для этого нужно ходить на пары. Универ, общага, дурка. У него есть рутина, и он её придерживается. Ему очень тяжело представить, что будет, если она вдруг порушится — он и не хочет представлять. У него ничего нет, кроме этой рутины. В университете он обычный, ничем не выделяющийся студент. В общежитии он не сумел найти друзей из-за загруженности на работе, но здесь, в дурке, несмотря на то, как его достала вся эта беготня, он до странного чувствует себя нужным: санитары жалуются на то, что дети требуют прихода Эса, Шидо шутит, что он их старший братец, и те, что лежат с какой-нибудь депрессией или анорексией, приходят к нему поговорить, поделиться с ним привезёнными родителями сладостями или намазать его косметикой. Это его единственный дом — у него нет другого, даже если ему приходится постоянно щёлкать мышкой, бегать за Амане и проверять чужие рты. Он больше не ждёт конца своей смены.