Русский ковчег

Знает ли Махиру о том, кого она любит? В смысле, Махиру плетёт ей фенечки и читает ей вслух книги, обнимает её за вечерним просмотром фильмов и тихо-тихо целует, когда везде гасят свет. Она любовно водит по её порезам и просит её больше так никогда не делать, пожалуйста, обещает, что всегда будет с ней рядом, только бы она больше не вредила себе, только бы она была в порядке, только бы всё было хорошо. Она, слабая до ужаса, внимательно следит, как ей ставят катетеры, и позволяет себе кричать на медсестёр, если те задевают её раны. В смысле, Махиру делится с ней самым сокровенным: её отношениями с бывшим парнем, количеством калорий за сегодня и изменениями её веса за время пребывания здесь. Юно знает, как больно ей об этом говорить, но оно льётся из Махиру, и ей некому больше об этом сказать, и потому она слушает. Слушает и тоже любит. В смысле, Махиру пообещала ей поесть только ради неё: обычно её кормят только через капельницы специальным раствором, потому что она устраивает истерики из-за тарелок с кашей, но Юно так больно видеть, как она угасает, как она медленно и верно умирает, как она хватается за стены в коридоре, а потом и вовсе перестаёт ходить, что она уговаривает её покушать — и Махиру почему-то вдруг соглашается. В смысле, /Вау, детка, и тебе это нравится? Шлюха/. Юно — сломанная шлюха. Если выражаться языком её секси-врача, нимфоманка с ярко выраженными суицидальными наклонностями. Проще говоря, последнее, чего она заслуживает в этой жизни, — любовь Махиру, притискивающей её к себе и убеждающей её, что всё, что она делала, в прошлом. Юно честна с ней, потому что она честна с Юно, но ей всё равно кажется, что она сокрыла от неё какую-то часть страшной правды: такого просто не может быть. Она сделана для общественного пользования, а не для чьей-то любви. /Детка, ты можешь глубже для меня?/ Юно любит вертеть хвостом, задирать юбку и быть погрубее. Юно любит секс, если честно, а боль не любит, но очень уверенно пиздит своим мужикам, что она мазохисточка, потому что это их заводит, и показушно режется прямо у них на глазах. Ещё Юно любит деньги, ещё — когда постарше, ещё — когда мужчины красивые, а не уродцы какие-нибудь, и желательно, чтобы дарили цветы, чтобы можно было выставить в сторис. У неё сахарно-сладкая жизнь, в которой она ненавидит абсолютно всё, в особенности — себя. Конфетки, кровавые ватки и клизмы перед анальным сексом на самом деле одинаково грязные. Махиру моет ей голову в раковине палаты, нежно запрокидывая её шею, чтобы казённый шампунь не попал ей в глаза, привыкшие к линзам и слезам. Её пальцы массируют кожу так бережно, будто от этого зависит что-то важное, будто Юно может рассыпаться, будто Юно — это свежая, чистая плоть, будто это нормально — бояться сделать Юно больно. Махиру нарушает все правила отделения и перебирается к ней в постель после отбоя, прижимаясь к её спине так, что Юно чувствует, что её действительно защищают и ценят. Махиру хрупкая, как тонкий лёд на речке по весне, и Юно боится, что она вот-вот растает, и тогда всему придёт конец, и потому покрепче хватается за неё своими ужасными руками, которыми она выкидывала использованные презервативы и выдавливала на ручку противозачаточные таблеточки. А ещё Махиру видит, как она реагирует на слова врача: её губы растягиваются в привычную, продажную улыбку. Махиру оттаскивает её за локоть, плача и умоляя смотреть на неё, а не на него. Юно тут же исправляется: кивает и смотрит ей в глаза с самым серьёзным видом, искренне веря, что в следующий раз обязательно получится. /Ой, сладость, не выпендривайся, все вы, тёлки, только и делаете, что ломаетесь!/ Шиина рисует поверх её шрамов старыми, почти иссохшими маркерами из игровой. Юно не смывает рисунки и моется очень аккуратно — так, чтобы не задеть. Это самое дорогое, что у неё есть, и она хочет сохранить это навсегда, как кожурки от апельсина, который она ей когда-то принесла. Всё это вечное, в отличие от мужиков. Махиру вечная. /Раздвинь пошире, милая, ты для этого и создана./ — Спокойной ночи, Юно, дорогая, — шепчет Махиру, — я тебя люб-лю. — Я тебя тоже, — с трепетом отвечает Юно. Плевать на всех этих мужиков, и на ноги тоже плевать. Ей даже не хочется секса с Махиру. Как можно хотеть с ней секса, когда она такая неземная? Секс для земных, гадких, падших существ вроде неё, а Махиру вся светлая и красивая, яркая и вечнорадостная. Когда-нибудь они выйдут, и тогда Юно удалит все контакты из телефона, сделает себе новую симку и начнёт новую жизнь — с чистого листа, банально и просто. Всё ради Махиру. Если Махиру останется жива — а она, конечно, останется, Юно не даст ей умереть — они съедутся, и тогда, тогда Юно клянётся себе навсегда забыть дорогу в чужие машины и выкинуть всё кружевное бельё. Юно хочется в очередной раз начать рассказывать Махиру обо всём, что с ней делали, чтобы убедить её в том, что она недостойна любви, но Махиру уже спит, и она остаётся с этими мыслями одна. Она рассказывала это уже много раз, рассказывала во всех подробностях, и Махиру ужасалась, плакала, но не переставала чистить ей яблоки — Юно очень не любит есть их с кожурой. Сколько бы она ни говорила ей, она всё равно её любит, и Юно уже кажется, что это оттого, что её просто-напросто можно любить даже такой, что физически невозможно. Но Махиру невозможна сама по себе — её любовь всё покрывает, и она заново учит Юно дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Здесь никого больше нет, кроме нас с тобой. Никто больше тебя не тронет, слышишь? И жизнь на секунду замирает. Жизнь Юно всегда неслась вихрем, потоком, неслась на огромной скорости, так быстро, что она сама за ней не поспевала. А здесь, в дурке, рядом с Махиру, она остановилась и потекла в размеренном ритме, и Юно стала успевать жить: просыпаться, смотреть в окно, обнимать любимого человека и радоваться. Ра-до-вать-ся. За спиной у Юно груды мусора, тонны секса, грузовики оскорблений, кучи боли, десятки мужчин — а впереди только Шиина. Вдох-выдох. Никого больше нет, кроме них с Махиру.