Русский ковчег

Он никогда не задавал лишних вопросов, никогда не пререкался с санитарами и не доставлял проблем, и поэтому, видимо, вызвал такую симпатию у Шидо. У него всё детское отделение кишит несчастными больными детьми, а взрослые зачем-то поголовно рвутся на работу. Казуи — единственный, к кому он приходил отдохнуть. Поэтому, наверное, и стал задерживаться подольше: поговорить, расспросить поподробнее. Его же было не разговорить. Проследить за тем, чтобы он поел, осмотреть руки-ноги, посмеяться над каким-нибудь старым анекдотом. Он почему-то любил шутить, когда ещё лежал в больнице. Любил шутить, любил задавать вопросы о младших санитарах и о детях из соседнего крыла, которых он видел через двойные решётки окон. Своих детей у них с бывшей женой не было. Теперь уже и не будет. Теперь он вот где — его вон куда занесло. Теперь они с Казуи живут в его квартире, и Шидо по-человечески — не по-врачебному, хотя от этого очень трудно откреститься — помогает ему восстанавливаться от тяжёлой депрессии, которая свалила его к нему в дурку пару месяцев назад. И Казуи действительно становится лучше. Он в ремиссии. В настоящей, кажется, вполне живой: он уже и зубы чистит сам, и в душ ходит совершенно спокойно, и на улицу выходит без напоминания Шидо. Иногда даже готовит им завтраки. Очень неумело, правда: в их паре всё же готовила жена. — Я очень рад, что ты рядом со мной. Казуи кивает, чуть улыбается уголками рта и, не желая больше тянуть, расстёгивает пижамную рубашку. У него очень, очень широкая грудь с тёмными сосками, и Шидо замирает на пару секунд: ему вдруг всё это кажется неправильным. Это же /его пациент/. Но он уже давно не лечит его, это не их первый раз — и вряд ли их последний, так что всё должно быть в порядке. Тепло его сердца передаётся ему в ладони. Дыхание Казуи попадает в ритм сокращения его желудочков, и это хорошо. На самом деле, это даже хорошо — ну, то, что пациент в тяжёлой депрессии находит причину жить и действительно влюбляется в кого-то. Особенно если он никогда никого не любил. Это немного странно, но очень интересно. Вообще, Шидо явно не следует использовать своего парня — парня ли? — в качестве объекта изучения, но у него чисто научный интерес, и ему очень, очень хочется узнать, что у него в голове: Казуи очень многое скрывает. У него много мыслей, которые его тяготят, и ему больно от этого. Он знает. Он чувствует. Всё это утягивает его всё глубже ко дну — чувство вины за то, что ушёл от жены, которая столько для него сделала; ощущение, что он обуза для Шидо, и многое-многое другое. Казуи очень непросто живётся, и Шидо был бы согласен забрать все эти мысли себе, потому что ему бы хватило сил поквитаться с каждой из них. Он знает методики, а Казуи не затащить к психологам — им он не откроется. Он открывается только ему и только постепенно, очень медленно, очень аккуратно: иногда говорит ему что-то перед сном и потом уходит курить на балкон. Шидо остаётся лежать в постели: он знает, что ему нужно побыть одному. А сейчас они вместе. Сейчас им хорошо. Сейчас тонкие ладони Шидо снимают рубашку с Казуи и касаются огрубевшей от шрамов кожи очень нежно, ласково, с любовью. Он знает, как нужно трогать, чтобы не навредить — это главное правило врача. Ну, не спать с пациентами, в смысле, а не вредить, конечно же. Поцелуй в губы, поглаживание по щеке, поцелуй в лоб. — Мне тут лучше, чем в больнице, — шепчет Казуи, когда Шидо добирается до резинки штанов. — Правда? — хихикает он. Казуи чуть дёргается, но потом обмякает: это же Шидо. Его прикосновения всё равно медицинские, как бы он ни старался это скрыть, он всё равно как будто накладывает повязку, когда аккуратно проникает между бёдер и касается чужого члена. Это очень интимно, но не интимнее, чем кормление белок в ботаническом саду и велосипедные прогулки возле реки, на которые тогда было так тяжело вытащить Казуи. Они делали перерывы каждые полчаса. Всё было очень хорошо, очень тепло, очень светло, светило солнце, закатное, неяркое — нежное. — Да. — Знал бы ты, как дети собираются вокруг меня, когда я прихожу, — вздыхает Шидо, усаживаясь на его голые бёдра. — «А вы выпишете меня, Шидо, выпишете? Я уже совсем-совсем здорова!» Он не знает и вряд ли поймёт: ему всегда было всё равно, где быть — в дурке или дома, и он впервые проявляет такой интерес к комфортным условиям жизни. В больнице, если честно, нечего делать, особенно во взрослом отделении: дети хотя бы могут общаться между собой, и сейчас у них ещё и этот ужасный движ с православием из-за Амане, а взрослые просто бесцельно слоняются по отделению целыми днями, изредка споря о политике да переговариваясь с наиболее добрыми из санитаров, как его маленький Эс. — А ты ни разу не просил... Казуи снова кивает. Смазка тихо льётся между ягодиц. Казуи боится брать на себя ответственность и быть сверху. Ему проще отдаться, принять; он отшучивается, что уже достаточно побыл сверху со своей женой, и теперь очередь Шидо, и если что, они всегда могут поменяться. Шидо не торопит события. Да, они всегда могут поменяться. Пальцы Шидо двигаются профессионально, чувственно, бережно — будто он перевязывает его раны, а не растягивает его перед сексом. Он чувствует, как мышцы Казуи сжимаются и разжимаются, как мерно он дышит, как он немного вздрагивает, когда холодная смазка попадает на чувствительные места и когда Шидо задевает что-то внутри него и нужным образом сгибает пальцы. Он не торопится. Он гладит его по боку, по бедру, по рёбрам, видавшим виды, хотя ему хочется скорее вставить: он возбуждён. Он старается не думать об этом, но он возбуждён. Он моложе Казуи на десяток лет, и поэтому у него стоит колом на него намного чаще. Он бегает подрочить в туалет, как какой-нибудь подросток. Он ничего не может с этим поделать: Казуи очень привлекателен даже со всеми этими шрамами, даже со всей этой депрессией, даже со всем этим его унынием. Казуи ужасно сексуален — в смысле, вы его видели? Ладно, не видели, конечно. Он ведь ужасный затворник — Шидо с трудом вытаскивает его погулять. — Можно мне закурить? — Прямо сейчас? — испуганно спрашивает Кирисаки. — Тебе больно? Плохо? Хочешь остановиться? — Нет, хорошо, — отмахивается Казуи. — Потому и хочу закурить. Шидо даёт ему сигареты, и Казуи вытягивает одну. Вообще, Шидо против курения в его квартире, но раз такое дело — пусть. Он осторожно входит в него, стараясь не задеть ничего лишнего, и Казуи низко, ненатянуто стонет — очень глухо и утробно. Сигаретный дым витает в воздухе, и не привыкший к нему Шидо давится им — Казуи тихо извиняется. Ему не нужно извиняться, потому что на самом деле всё хорошо, всё просто прекрасно. Он рад, что ему хорошо, это самое главное. Шидо теперь живёт для того, чтобы он выздоровел. Раньше Шидо жил для того, чтобы вылечить всех пациентов, а теперь у него есть один конкретный, и прямо сейчас он курит под ним и стонет так мягко — всё в порядке. У них ещё есть много времени. Работать психиатром непросто, и у него на счету не меньше жизней, чем у среднестатистического хирурга, потому что выходящие от него люди не становятся здоровыми по мановению волшебной палочки, и потому им бывает очень тяжело жить. Они справляются с этим по-разному — бывает, не справляются, и тогда всё кончается плачевно. Шидо помнит каждого из них, тем более детей, особенно детей. С Казуи такого не случится, потому что он в ремиссии. Шидо внимательно следит за тем, чтобы он пил таблетки и выполнял прочие предписания врача, и они — о чудо! — действительно помогают. Казуи будет легче. Казуи уже легче. Стало легче тогда, когда он стал различать дом и больницу. Надо же, квартира Шидо уже его дом. Он ритмично двигается в нём, аккуратно придерживая Казуи двумя руками. Казуи не сопротивляется: он слишком занят курением. Это всё так размеренно и так спокойно, так мирно, тесно и тепло. Так приятно. По-хорошему тесно: не душно, а по-родному, по-свойски. Они иногда вместе вспоминают девяностые — каждый по-своему, и это чем-то напоминает именно это. Шидо кончает в презерватив, надетый им на скорую руку, и Казуи изливается себе на живот — Шидо только делает несколько резких движений рукой по его члену, и он тут же становится мягким. Странно, что антидепрессанты не убили его либидо напрочь, тем более в таком возрасте, впрочем, ну — ему же лучше. Он закатывается в кровать, обнимает Казуи одной рукой, второй помогая ему одеться, и снова целует его в губы. Ему всё ещё очень хочется трогать, но он знает, что уже пора останавливаться и замирать: сейчас время для сна в одном положении, до утра. Утром можно будет поприставать — может, Казуи хватит на второй круг. — Меня так... никто никогда не касался, — вдруг шепчет Мукухара. Шидо не спрашивает про жену, он ничего не спрашивает — просто кивает и принимает к сведению. Хорошо. Пускай так. Значит, ему это нравится. Значит, так можно. Казуи не уходит курить на балкон.