Цыплёнок

      Необычайная для приёмного покоя тишина легла на плечи тонкой плёнкой. Обычно это не сулило ничего хорошего, разве что будет «как всегда» — с минуты на минуту двери вынесет бригада с роженицей на каталке, приковыляет бедолага с вероятным инфарктом, пытливые инопланетяне заявятся на летающей тарелке, попробовать хваленый землянский чай… Свет зеркальце с разводами добросовестно показывало правду — Алексей уж точно не входил в категорию «на свете всех милее». Впалые глазницы завершали штрихи черепа без кожи, как в анатомичке — он тряхнул головой, усиленно намывая руки. Мерещится уже, что-ли? Вода утекала в слив назло большой красной плашке с призывом экономить её и не оставлять краны открытыми, уходя с дежурства. — Алексей.       Голос из темноты за спиной прокашлялся, и только поэтому кран оказался всё-таки закрыт. Казённое имущество надо беречь… — Евгений Львович.       Он оторвался, наконец, от своего вымученного отражения и уступил место главному врачу, закатывая мокрые рукава. Евгений Львович, смотреть на которого можно было только боковым зрением, и то осторожно, выбрал из всех возможных именно ту раковину, где мыл руки сам Лёша. Издевался? — Ты почему ещё не дома? Сегодня дежурит Света.       Старший доктор даже не взглянул, и Алексей молчаливо переминулся с ноги на ногу. Как было хуже — признаться, что дома его выворачивает от одиночества, или улизнуть от ответа, сказать про недозаполненные карточки пациентов и несортированные по срокам годности препараты? Мерцание лампочки над головой, почему-то происходившее только ранним утром и поздним вечером, всегда замечал только он один. Муть ужасно раздражала — хотелось выключить свет и дать глазам отдохнуть. — Я доделывал кое-какую работу… Остался, чтобы не нести домой.       Да, вот так лучше. Так он покажется молодцом, ответственным и порядочным работником! А не жалким, одиноким владельцем «кошкиного дома», как шептались в коридорах особо внимательные пациенты. Не то, чтобы говорили неправду — просто легче отчего-то не становилось. — Вот как… — Евгений Львович нахмурился, усердно выжимая на ладонь разбавленное водой жидкое мыло, — Ты знаешь, в такое время мальчикам, как ты, уже следует отдыхать?       Мальчикам… Не поздновато ему, в двадцать семь-то лет? — Я в порядке… — требовалось тщательнее подходить к сортировке своего восприятия, пожалуй. Любому нормальному человеку здесь не померещилось бы ничего, кроме простой, как пять копеек, отцовской опеки. Ну, может у человека сына не было всю жизнь, вот он и отыгрывается! А у Лёши — папы, удобно и логично. Причина происшествия всяческих неловкостей между ними, вроде частого выражения похвалы в личном порядке, долгих обоюдных взглядов в дневные смены и полнейшее избегание друг друга в ночные… Ничего странного в таком поведении Алексей не замечал, и старался делать так, чтобы другие тоже не замечали. Евгений Львович, не веря ни единому слову, укоризненно осмотрел младшего коллегу с ног до головы. «Ваш очень милый терапевт» — вспомнилось сказанное на днях молоденькой заинтересованной пациенткой. Алексей со сложной для произношения фамилией Кржегкы с виду был нежным, как воздушный крем на торте, даже слишком нежным, для такой ответственной работы. Во время их разговоров, которых последние месяцы стало больше, приходилось смотреть сверху вниз, чтобы не терять свежеиспеченного интерна из виду. Единственная приходившая в голову ассоциация — цыпленок, особенно если посмотреть на волосы, умело скрытые под медицинской шапочкой. Несобранный, беспорядочно щелкающий клювом. — Половина первого ночи, Алексей. Сегодня даже не твоя смена. — Знаю, Евгений Львович, я скоро пойду. Мне нужно закончить сегодня…       Не очень хорошо было так предвзято относиться, он прекрасно понимал. Алексей ведь показал себя как смышленый и активный мальчик, и не раз… Добросовестно выполнял всё по инструкции и следовал советам, стойко принимал выговоры, даже когда видно было, что его хлипкая уверенность в себе трещит по швам. — Ну, я пойду тогда.       Казалось, Лёша до отчаяния сильно искал все методы и способы для того, чтобы быть лучше, эффективнее, полезнее на своём рабочем месте. Там, где ему доверили такую большую ответственность, с которой он так усердно пытался справиться. Как надо было объяснять ему, что врачи не ангелы, не боги, не колдуны, и иногда пациенты умирают, потому что спасти их просто невозможно? Что иногда в отделение попадают люди, внутри которых что-то наподобие бомбы замедленного действия, чьё время уже поджимает? И время это обязательно должно подойти к концу сегодня, на его смене. Хронические выпивохи, неоперабельные опухоли последней стадии, отчаянно жаждущие жить сердечники, которые до последнего не хотели вызывать скорую… Ни на одном форуме и учебнике прямого и универсального ответа, как донести эту простую истину, он пока не нашёл. — Постой, Алексей, — попытка скрыться с глаз долой провалилась, и, подготавливаясь к очередному неловкому разговору, Кржегкы хотелось только одного — побыстрее его закончить.       Вероятно, его ждала одна из лекций Евгения Львовича, новая часть в копилку маленькой, но разношерстной коллекции. Повышенное внимание в них Каминский всегда уделял взаимосвязи между работоспособностью врача и его количеством часов отдыха, и Лёша, изображая раскаяние, радовался, что начальству неизвестно о затяжных бессонницах, о том, как трясётся в руке вилка после рабочего дня, том, как много он сэкономил на еде, за дефицитом времени на неё. Всё-таки, правильно говорили, что «пишут про гладкие тропинки, а на деле канавы, и нам их топтать» — в каком-то идеальном, лучшем мире, он бы может и спал по девять часов в сутки, питался чётко в соответствии с режимом приёма пищи и изредка ходил на свидания с хорошенькими девушками… В глухой деревне окруженной лесом, вдали от цивилизации. Строго по методичке. — Зайди ко мне в кабинет, хорошо? Сейчас, — влажная и неприятно холодная ладонь Евгения Львовича дотронулась плеча, требуя подтверждения, реакции.       В нос ударил запах спирта, жидкого мыла и крови, привычный, что он почти не поморщился. Заполнение медицинских карточек придётся отложить в долгий ящик. — Сейчас… Только позвоню домой.       Избежать лекции сегодня не получится… Если и спрашивать про ассоциации с больницей, то тишина явно будет не в числе первых — днём здесь было хуже, чем посреди улья в августе. Где-то обязательно плакали или смеялись дети, причитали старушки и негодовали все, кому не лень, будто пришли в дом культуры и отдыха. В объятиях тишины больница находилась только ночью, наполненная тихим шарканьем шагов сонных дежурных врачей. Слава богу, если он есть, — своё Алексей вчера отдежурил.       Коридор отвечал на шаги плотным эхом, и вторил гудкам из телефонной трубки. Кржегкы присел на край тумбочки, где стоял телефон, и бездумно наматывая проводок-спираль на палец, вслушался в треск на другом конце. — Алло? — Марфа Васильевна? — Лёшенька, ты? — из трубки в ухо выплюнули кашель, и выждав несколько мгновений, чтобы он прекратился, Алексей заговорил вновь: — Да, Марфа Васильевна. Извините, что так поздно…       Соседка — жила в квартире напротив, минимум раз в неделю угощала выпечкой и любила его котов, как своих родных. Родственники не навещали, постоянно отнекивались, прикрывались безотлагательными делами, лишь бы приезжать пореже. Никому из множества внуков и детей, (имена которых он выучил и уже совсем редко путался) не хотелось ехать на старую квартиру к бабке, глуховатой и с трудом ходившей даже с костылем. Обострилась патология, усугубленная нагрузками на ногу, операция, не прижившийся, как она не старалась, отечественный сустав… Вот так Марфа Васильевна, учительница с трудовым стажем в сорок пять почётных лет оказалась на пенсии совершенно никому не нужна. Связки слабые, возраст не тот — каждый шаг как по раскаленным иглам, и тем не менее, она шагала. — Да, Марфа Васильевна… Это я, — он старался говорить громче и медленнее. Всё-таки, ему было по-человечески жаль эту старушку, — я чего звоню… Сегодня нужно будет задержаться, вы не могли бы ещё раз… — А? Что говоришь?       И Лёша повторил ещё раз, и ещё, с провисающими между слов паузами. Дверь, из-под которой в коридор проникала единственная полоса света, приоткрылась, и Евгений Львович появился на пороге, опираясь плечом о дверной косяк. — А, покормить твоих прохвостов? Так бы и сказал, милый! Не переживай, Лёшенька.       Можно было выдохнуть и остаток вечера внимать словам Каминского со спокойной душой — коты накормлены, Марфе Васильевне не скучно, ему, вроде как, тоже… Почти красота. — Спасибо, спасибо, Марфа Васильевна! Там в холодильнике кастрюля на нижней полке, откроете… — А?.. Что-то .язь… , Л…а?       Переведя взгляд на главврача, который теперь с интересом подслушивал их разговор, он стушевался ещё больше, и постарался повесить трубку как можно быстрее. В темноте с трудом получалось разглядеть, но Кржегкы почему-то казалось, что он снисходительно посмеивается. — Я всё, Марфа Васильевна, ещё раз спасибо! Всё, побежал! Щелчок трубки, вернувшейся домой, на станцию, вторил шагам Евгения Львовича. Он, совершенно не стесняясь, приобнял за плечи, как давнего товарища. — Твоя бабушка? — Нет, нет, соседка. — Всё понятно.       Что было понятно, Алексей не знал, и может даже знать не хотел. Каминский медленно кивнул, сделав понятные одному ему выводы, и пропустил коллегу вперёд себя. — Проходи, не стесняйся.       Сидеть в коробке мутного зелёного оттенка днём — ещё куда ни шло, но вот в ночи, при свете лампы… Хорошо, что у него в каморке стены были персиковые — а то скоро прибился бы к постояльцам психдиспансера в соседнем поселке. Они считались филиалом городской поликлиники, и только поэтому ремонт времен неолита раз в несколько десятилетий обновлялся, что, впрочем, не мешало сотрудникам причитать на строителей, мол, «приходят, мажут тут часик-другой, и потом ищи их свищи! А пациенты жалуются, что от запаха у них голова кружится!» — Олегович звонил.       Лекция началась с удара под дых — как олень, освещенный фарами в последние мгновения жизни, Алексей прирос к полу, пошатнулся и нашел рукой ближайшую стену. Евгений Львович, заметив, что слова оказали на младшего коллегу неприятный эффект, повел его под руку и усадил за стол, на своё рабочее место. Слова эти могли означать только одно — из районной доложили про пациента. Их Кржегкы страшился, как огня — Виктора Степановича Колышкина, по прозвищу Экспедитор, пришлось отправить на город, потому что в их больнице не было нужного оборудования. Пускай в их больнице был Евгений Львович, оказавший необходимую помощь, это не давало никаких гарантий. Надо было оперировать, и срочно — иначе можно было не спасти. С его вчерашнего дежурства прошло достаточно времени — и результатов Алексей ждал с нетерпением. На кону была бессонница и совесть, в конце концов. — И что там, как он?.. — Стабилизировали, только отошёл от наркоза, — главврач подошёл со спины, — Ты молодец, Алексей.       Груз ожидания свалился с плеч, моментально опустившихся под весом оказавшихся на них ладоней. Мокрые, холодные от волнения руки Алексей вытер о брюки, а затем продолжил теребить пальцы и ковырять кутикулу. — И всё-таки…       Он не мог вытиснуть из себя гордость, или удовлетворение проделанной работой — прекрасно понимал, что будь он ловче, внимательнее, ответственнее, такой большой потери крови удалось бы избежать. Возможных последствий для здоровья тоже, хоть никто не смог бы с уверенностью сказать, какие произошли по его вине, а какие были делом рук самого Экспедитора, что в молодые годы проводил эти самые экспедиции. В дождь, снег, темные холодные зимы — а сейчас не гнушался притупить душевные страдания путешествием на дно дешёвого пузыря. Не в одиночку, разумеется… Хотя и мужик он был хороший, сам по себе. Нередко появлялся под балконом с просьбой «занять до завтра», а когда наставал черед отдавать, обязательно приносил гостинцы — белые, лисички, опята, или клюкву… Места Виктор Степанович без сомнения знал хорошие. — Никаких «всё-таки». Ты проявил смекалку и врачебный профессионализм, если мои слова вообще для тебя имеют значение…       Евгений Львович знал, на что давить. Будто был не главным хирургом в отделении, а мастером акупунктуры — больное место на шее под его прикосновением отозвалось уколом, будто изнутри. — Так-то я могу вообще тебя не хвалить, — он пожал плечами, делая вид, что отодвигается назад…       Пришлось смириться и повиноваться, расслабиться и вверить себя сильным, тёплым рукам. Может он как-то не так засыпал, или просыпался — шея и плечи болели постоянно. — Я бы без вас точно не справился, вы… настоящий врач.       Евгений Львович отстранился, до последнего массируя, прежде чем уйти в другой конец кабинета. — Ты такой же настоящий, как и я, Алексей, — повременил он, и продолжил, спустя несколько секунд, — можно просто Лёша? От этой обыденности, застигнувшей врасплох, он впервые за день искренне улыбнулся. Евгений Львович выжидающе затаил дыхание, а ему никогда особо и не нравилось, когда обращались полным именем. — Да, конечно. Нужно было прикусить язык, риск ляпнуть лишнего был исключительно велик. — Вы меня многому научили, такие советы дельные даёте, правда… Я очень благодарен. — Так давай отпразднуем! У тебя был тяжёлый день, вчера дежурство, ещё и остался допоздна! Брось ты эти бумажки, в конце концов, отдохни… — руки Евгения Львовича вернулись на плечи и, кажется, согрелись. Теперь было совсем не противно, когда главврач его касался, а очень даже наоборот… — Мне тут как раз принесли кое-чего... Он достал из-за спины темно-изумрудную бутылку. Откуда принесли, если у них в деревне хорошего вина в жизни не сыщешь? Надо было ехать в город, два с половиной часа давиться в электричке, чтобы достать такое. Наверное, кто-то из пациентов в райцентре подарил — и горькую шоколадку, которая почему-то всеми людьми в мире воспринималась как любимое лакомство врача, а не мерзкая отрава, не забыли, разумеется. — Даже не знаю, Евгений Львович… Мне же ещё доделать… — Я тебе дам, «доделать»! Никакой сегодня работы больше, понял меня? — строго сказал он, отклонив спинку стула, на котором Алексей сидел, на себя. — Понял… И бокалы откуда-то достал — протянул один с многозначительной улыбкой. «Коллеге» оставалось только принять его из рук. — Давай, Лёша, выпьем. За тебя, за Колышкина… За первым бокалом ожидаемо последовал второй. Евгений Львович, умело парируя, отметал в сторону все попытки Алексея принизить свой вклад в спасение Экспедитора, а после затеял рассказ о том, как однажды, лет так пятнадцать назад, в начале карьеры, оперировал сложнейший абсцесс… и продолжил тем, как встретил свою первую жену; как дочка долго не могла научиться выговаривать букву «л» и вместо ложки за обедом требовала «уошку», пугая до чёртиков старую кошку Марусю. Планы вернуться домой до одиннадцати часов сдвинулись на «вернуться домой до двенадцати», а после и просто на «вернуться». Вино давным-давно закончилось, бокалы оказались далеко, на краю стола, а Евгений Львович, наоборот, пересел ближе, так, что колени их соприкасалиь. Никак не в состоянии унять смех после очередной истории, Лёша чувствовал себя глупым и счастливым, под пристальным взглядом нежных зелёных глаз. Может, нежность в них он себе придумал… чтобы было о чём помечтать вечером, когда доберётся до кровати. Кстати, о ней... — Поздно… Мне надо идти заполнять бумаги, Евгений Львович, — взглянул он на еле ходившие часы.       Хоть бумаги и были последним, о чем вообще стоило думать, Алексей прикрывался ими, как живым щитом. Может, он немного соврал себе насчёт вина — хотя, по сравнению с пьянчугами, что не раз попадали и в больницу, и непосредственно в его руки, это вообще можно было не засчитывать… Да и не напивался он никогда вусмерть, чтобы на следующее утро вывернуло последствиями. Просто становилось чуть легче — можно было отвлечься, забыть про одиночество, неполноценность, неправильность его нахождения среди людей, в обществе. Ведь если его до сих пор не выгнал такой человек, как Евгений Львович Каминский, первоклассный хирург, главный врач больницы, и просто хороший человек, значит, ещё не всё потеряно…       Впрочем, вариант, что его всем просто было жалко, тоже никогда не отметался. — Нет-нет, что ты… Куда же ты пойдёшь, Алексей, уже поздно…       Отклонившись на стул снова, Кржегкы пошатнулся, сдерживаемый от побега только руками главврача, привычно уложенных на плечи. — Лёша… — Пойду, не уговаривайте… — Лёша! — Пойду! Хочу порядок навести, там карточки остались, история болезни Колышкина… Как вернётся, надо будет обязательно назначить этот… как его там… — Не пойдёшь, — пальцы Евгения Львовича вжались в основание шеи, которую он мял, размышляя о своём. Прошелся большим пальцем, поверх воротника свитера, тепло дышал вином на щеки и губы. Смотреть куда-то, кроме лица, когда он нависал сверху почти вплотную, представлялось невыполнимой миссией, — Как твой непосредственный начальник, я тебе запрещаю. Кажется, он весь вечер только делал вид, что пьёт — иных объяснений потрясающей логичности речи и последовательности действий Алексей не находил. Пока сам он больше походил на человека, впервые столкнувшегося с алкоголем и не выигравшего эту битву, Каминский был трезв, как стекло их бокалов. — Пойду, пустите!.. — слабо упирался терапевт, вяло отгоняя от себя ладони, и держась за них дольше нужного. Такие горячие, такие… — Не пойдёшь, всё. Если и пойдёшь, то только домой, но никак не обратно в кабинет, — констатировал хирург, мягко убирая с лица налипшую прядку волос, и заправляя их за ухо. На младшего коллегу этот жест оказал такое влияние, какое на попугая оказывает внезапно накрытая тканью клетка. Дыхание замедлилось, будто организм готовился ко сну, а от прежнего упрямства не осталось и следа. — Так-то. Вот когда молодец — тогда молодец, Лёша, — хмыкнул Евгений Львович, не убирая руку со щеки. Бледно-голубые глаза, обрамленные припухшими от недостатка сна, веками, теперь следили за каждым движением губ, и каждым словом, которое Каминский произносил. — А ещё у тебя свитер задом наперёд, так что никуда ты не пойдёшь, — добавил он мягче, оттягивая воротник, дотрагиваясь до напряженной шеи всей ладонью. — Что?..       Поначалу Алексей только отмахнулся, но как только сопоставил сказанное с удушающим дискомфортом в области шеи, который чувствовал весь день, подскочил, как заведённый. Как он раньше не догадался?... В суматохе и прижатый гнетом бессонницы, это было последнее, о чем вообще можно было задуматься. Теперь, когда напомнили, он брезгливо поморщился — в одежде вдруг стало жутко тесно и неуютно. — Ну и бардак... Я утром собирался в темноте, наверное, не заметил. — Ничего страшного, Лёша, пустяки. Тем более, в халате не видно… Но я отвернусь, если ты хочешь переодеться. Не лучший вариант, но других не было. Теперь, отойдя в сторонку и смотря на спину главврача, Кржегкы мог только мелко трястись и краснеть, спешно снимая халат. От вина пальцы стали совсем неуправляемыми — пуговицы не поддавались, то и дело выскальзывая прямо из рук, будто выпачканы маслом. — Твоя соседка связала? — Евгений Львович поинтересовался, повернув голову в сторону на жалкие сантиметры, — Свитер. Тебе очень идёт. Недостаточно, чтобы что-то увидеть, но достаточно, чтобы смутить сильнее. Халат висел теперь на спинке стула, ожидая владельца, как кожа змеи, а свитер с рисунком кошачьих силуэтов рисковал к нему присоединиться. — Или, может, какая нибудь хорошенькая девушка, м? Нелюбимый вопрос как обычно встал ребром — он даже пропустил комплимент мимо ушей. — Я сам… Это… Моё хобби, если можно так сказать, — холодный воздух заботливо укрыл вуалью мурашек. Он машинально перевёл глаза на кожаную дубленку, рукав которой торчал из-за шкафа при входе в кабинет. Тёплая, наверное. Рассмотреть так близко получилось только сейчас, и заметить внутри меховую подкладку, тоже. Евгений Львович в ней выглядел потрясающе. Алексею вообще нравилось чувство стиля руководителя, хоть такой гардероб и смотрелся в окружении больничных стен порой несколько неуместно… А ему всё равно нравилось. И в глубине души нравилась идея заползти когда-нибудь к нему на колени, укрыться и согреться в меховой подкладке дубленки, а может и не только в ней… В этом и заключалась вся проблема расспросов о девушках. — Ого! Нравится вязать? Похвально, похвально… Алёна моя тоже любила это дело, дочке вязала кофточки, а мне всё шарфы… — перечислял Каминский, едва ли вслушиваясь в собственные слова.       Подглядывать было нехорошо — но чувство вины притупилось настолько, что даже не проснулось. Голова Лёши скрылась в воротнике свитера, а тело впервые открылось его взору, как цветочек, который распускается только в определённые часы, и потом сразу закрывается… Алексей выглядел как живой скелет — высокий и не полный сам по себе, он наверняка пропускал часы отдыха и обеды чаще положенного, но, даже несмотря на такие недостатки, выглядел очень хорошеньким без оков безразмерного свитера. Только грудь была странная. — Я тоже больше всего люблю вязать шарфы…        Застряв головой в свитере, он слегка пошатнулся, ударился о край стола оказался окольцован знакомыми тёплыми руками, и едва ли не подпрыгнул от испуга. С таким звуком, будто на пол уронили большую скользкую щуку полетела стопка медицинских карточек больных на завтрашний приём — Кржегкы спохватился слишком поздно, и теперь провожал взглядом ворох разлетевшихся по комнате больничных листов. — Простите, простите, я случайно! Я сейчас… — бормотал он, ползая по полу, полураздетый, в жалких попытках сделать сразу два дела сразу. — Ничего, Лёша.       Карточки перепутались, бумажки полетели в одну кучу, некоторые скрылись в черноте под шкафом. Возможно, последний бокал был лишним… Алексей выглядел потерянным, но даже не дёрнулся, когда его отвлекли от карточек, и не дёрнулся, когда пальцы юркнули под край свитера к груди. Будто настолько привык к бесконечным обследованиям именно этой части тела за свою жизнь, что перестал реагировать на вмешательство. Может, думал, что это очередной яркий пример врачебного интереса, и Каминский из тех, кому обязательно надо было потрогать… Такие, судя по молчанию и притупленному взгляду, тоже ему встречались. В полумраке комнаты хорошо было видно и сухое тело, и недоразвитую грудь. Оторваться от неё совсем не получалось — такая неправильная, вдавленная и плоская, с маленьким, задранным выше нужного соском… Упругий и твёрдый под ногтем большого пальца — а ещё чувствительный, потому как впервые за последнюю минуту Лёша слабо сморщился, втянул носом воздух, с таким лицом, как будто ему больше приятно, чем больно. — Иди ко мне…       Вот так просто. Евгений Львович притянул к себе и обнял, не прекращая трогать некрасивую грудь, а после ущипнул, и захотелось закричать от неожиданности… Только он собрался, как его встретили влажные губы, язык с привкусом вина во рту, и ладони на бёдрах, усадившие на стол. Евгений Львович не стал церемониться, просто сделал так, как хотел — и он поддался, обмяк в руках, мелко дрожа от волнения. — Что у тебя с ней? — Синдром Поланда… это врожденное, — он промямлил, прямо в рот, пресекая все попытки сделать поцелуй приятнее. И то ли язык у Алексея расплелся, то ли просто ему было так невтерпеж… Все возможные способы и техники Каминского не работали, во многом из-за излишней напористости своего юного коллеги. — Подождите, это как-то неправильно... Наверное, не надо... — выдохнул он, делая шаг назад.       Ладони потянули свитер вниз, до упора, закрыли то, что вызывало у Евгения Львовича такой неподдельный интерес. Лёша отвернулся в сторону, и взгляд его был такой виноватый, что казалось, он за секунду протрезвел. — А ты бы хотел, если по-честному? — упор на последнее слово не просто так.       Алексей, его смышленый мальчишка, его коллега, его пугливый Алексей был уже достаточно взрослым мальчиком, чтобы суметь сказать правду. Надо было просто подтолкнуть… поцелуем в щёку, может, в шею, может, нежной ладонью подвести к верному решению… Может, мягким, как пушинка, объятием вокруг сгорбленной спины, поцелуем в макушку, в светлые, неряшливые волосы, больше похожие на цыплячий пух… Чтобы почувствовать губами нерешительный кивок, как поднятый над крепостью в осаде белый флаг. — Хотел бы, значит… И я хочу с тобой, давно хочу. Давно смотрю на тебя, давно мечтаю только о тебе… Слышишь?       Кивок активнее, и не один, и руки вокруг предплечий сжимают так отчаянно сильно — с отражением невысказанного в глазах. Всех ночей, проведённых в одиночестве, всех долгих взглядов в его сторону, всех разговоров в ординаторской за чаем, домашнее печенье, неловкие расспросы про семью и комплименты… — Тише, тише, Я понимаю…       Разумеется, он понимает. Понимает, может ему хочется другого, хочется романтики, но ждёт этого так долго, что позволяет себе бесстыдно пощупать такое нежное место, о котором Лёша наверняка подумать боится, и удостовериться самому, что Лёша тоже долго ждёт. Рука движется в сторону — бедра мягкие и совсем тощие, как вообще они могут удержать тело во время долгих смен?.. Такой отчаянный вздох, такой молебный протест — Лёшина рука возвращает ладонь обратно, в то уязвимое место, и сжимает так, что без слов просит продолжить трогать, продолжить ласкать… Сделав вдох через рот, он сразу оказался снова поцелован — руки сместились, прижимая тела ближе, подвигаясь к краю стола. Момент его уязвимости так вовремя — Евгений Львович, получив шанс показать в деле все свои глубокие познания о хороших поцелуях, немедленно воспользовался. — У тебя отлично получается. — Не знаю… Я давно не…       Слова его были прерваны в очередной раз, но по довольному мычанию и попытке прижаться ближе не казалось, что Лёша против. Зачем было договаривать, если всё и так было понятно? По неловкости, с которой он целовал в ответ, по лёгкости пальцев вокруг снежно-белого халата на предплечьях, по инстинктивному, иррациональному желанию спрятаться в его руках, позволить себе передышку, дать о себе позаботиться, понятно было даже больше, чем стоило бы показывать. —… не практиковался. — Глупости, — Евгений Львович посмеялся, когда мягко отстранившись почти сразу же снова столкнулся с губами своего интерна, влажными, торопливыми. Внимание этого Алексея, этого… цыпленка, сильно подкармливало самолюбие — с бывшей женой давно перестало получаться, безнадега в постели, да и за пределами, была обоюдной. Давно перестало получаться слушать, терпеть, идти на компромиссы и поддерживать тёплым семейный очаг. Лёшу же приходилось отодвигать от себя чуть ли не под активное сопротивление последнего, что не могло не подкупать, не могло как минимум не соблазнить попробовать... — Очень красивое имя… Лёша. Алексей. Мне всегда нравилось, — постарался он отвлечь растекающегося в лужу Кржегкы от очередного поцелуя, чтобы хоть на минутку отдышаться. — Да? — Да, — он протянул мечтательно, ловко расправляясь с молнией рабочих штанов «коллеги», — а тебе что, так понравилось со мной общаться?       Понятно было, что под «общаться», он имел ввиду совсем другое. От этой прямолинейности Лёша застопорился и стал красный, как помидор. — Я… Я просто очень вас уважаю, и я правда очень рад, что работаю под вашим руководством… — Не надо так волноваться, Лёша. Мне тоже нравится с тобой общаться. Ты умный, начитанный…       Лёша снова лезет. Малейший комплимент воспринимается им почему-то только как призыв к действию. . Евгений Львович не отталкивает больше из вежливости, знает же, молодёжь — всё никак не насытится поцелуями, глупыми такими, откровенно неумелыми, но напористыми. Ему просто хочется язык у себя во рту, близость тела, тепло, жар ладони на щеке и в волосах — Лёша тает под прикосновением, и лезет ещё, ещё, ещё… Пьяный на вкус, сладко-приторный, как электрические провода. «Не практиковался» — точнее некуда. Ещё и сжимает так крепко, не отпускает, как сорный вьюнок, что хочется притормозить его хорошей встряской. Для профилактики. — Ты прекрасный: рассудительный, справедливый, сострадательный… Каждый день думаю, «как это, быть с таким мальчиком»? — Евгений Львович усмехается, многозначительно, но не злорадно, растегнув ширинку и нарочно проводя по полутвердому члену костяшками, — Можно я попробую, Лёша?       Снова кивает, стараясь приподняться на краю стола и держать себя в равновесии, когда большие, шершавые руки проводят ему между ног. Молочные бедра, нежные, не испорченные родинками и веснушками, как ткань совсем нового халата. Брюки вместе с бельём стянуты ниже, пока стоящий перед ним коллега, профессор, с удовольствием щупает там, где редко кому приходилось. Начинает так осторожно, что почти щекотно, и постоянно смотрит, будто никогда не видел ничего похожего, будто у самого что-то другое, там, где он очень сильно стесняется… Сталкиваться с настолько пристальным вниманием Алексею ещё не приходилось. Ладонь оборачивается вокруг него с лёгкостью, очерчивает венки большим пальцем и собирает каплю появившейся там липкой влаги. Грудь вздымается, дёргается под кожей движением выступающих тоненьких ребер — лицо Евгения Львовича так близко, и он им любуется. Ладони не лишены грубости, будто ошлифованы напильником — следует поморщиться от ощущения, и они сразу становятся медленнее, осторожнее. Всё ещё шершавые и слишком сухие от жёсткой деревенской воды, но Евгений Львович старается, и ему не всё равно. — Да, Лёша, вот так… Не стесняйся меня. Ты очень красивый, — Евгений Львович широко, с большим удовольствием проводит языком по его шее, задевая часть под подбородком и выпуклый кадык, царапая кожу колючей бородой. — Не надо так говорить… — Красивый, — не унимался он, — твоя грудь красивая, твоё личико прекрасно, и здесь, — он снова посмотрел вниз, там, где его ладонь становилась всё более влажной и горячей с каждой минутой, — здесь ты тоже очень красивый. Прекрасный. Мой прекрасный мальчик, Лёша.       Изо рта почти вырвалось «цыпленок», но вовремя было прикушено и оставлено при себе. Такое обращение навряд ли помогло бы Алексею с обретением уверенности в себе и своей красоте… Хотя оно, пожалуй, подходило Кржегкы больше всех остальных. — Это твой первый раз, да? — одной мысли об этом хватало, чтобы Евгений Львович начинал говорить с придыханием, настойчиво царапая зубами кожу под изломом челюсти, — ты так дрожишь, боишься, наверное? — Не первый, нет… Реакция последовала, хоть он и явно пытался ее скрыть. Спина выпрямилась, губы дрогнули — Каминский старался не показывать своего истинного отношения к этим словам. Плевать, что они были правдой, ведь профессор, вероятно, хотел и жаждал услышать совсем другое… Ожидал девственного мальчика, так хорошо поддающегося обучению, эластичного, как резина и очаровательно наивного в своей неопытности. Не то, чтобы Алексей мог с уверенностью встать рогом против этих утверждений, но факт оставался фактом — Каминский получил совсем не то, что хотел изначально. Как блеклое пятно жира на любимом свитере, его первый опыт, потерю девственности невозможно было выстирать и вывести, сколько ты не старайся. Он опешил, беря в ладони лицо Кржегкы, будто стараясь уличить во лжи. — И давно это было?.. Когда у тебя был первый раз, мой мальчик? — Когда… когда мне было семнадцать. Это важно? — И с кем же?        Лешина рука двинулась по столу на ощупь, пройдя путь от бастионов из бумаг, канцелярских принадлежностей и очков, которые едва не скинула на пол, но так и не найдя чужой ладони, легла на колено, сжимая его до натяжения упругой кожи. Так хотелось взять за руку, для спокойствия… И не хотелось рассказывать, делиться этими подробностями. Доктор Каминский не торопился. — С одним… другом… А что, это имеет значение? — В нашем деле всё имеет значение, Лёша.       Сказал, как отрезал. С оттенком ревности, с оттенком разочарования — кажется, доктор очень сильно хотел, чтобы он оказался девственником. Тем не менее, не отшатнулся, не сморщился в отвращении, а только взял подбородок в ладонь полностью, и поцеловал сильнее. А что ему оставалось делать? Вранье Алексей считал неподобающей вещью, особенно в этом вопросе… Поцелуй прервался, мимолетный, как и начался — Евгений Львович помог слезть со стола, и ноги в носках дотронулись холодного пола. Сгибая его, как пластилиновую поделку, он развернул тощее тело спиной к себе, а после уложил животом на столешницу. — Повернись ко мне, вот так, спиной… Да, умница.       Леша спрятал лицо в сгибе локтя, когда почувствовал, что его рассматривают, оценивают, там. Сзади, где бедра раздвигались толстыми пальцами, и Евгений Львович любовался им таким наглым, пошлым образом. Безусловно, профессор ему нравился. Хотелось надеяться, что и сам Лёша ему был не безразличен. Значит, можно было потерпеть, спрятать свое смущение в дальний угол комнаты и заставить его отвернуться, не смотреть, как хозяин уподобляется наслаждению… — Прекрасный… Я не сделаю больно, — он шептал едва уловимо, из-за тихих вздохов Алексея и скрежета ногтей по столешнице.       Евгений Львович нарочно медлил, продемонстрировал нераспакованную бутылочку смазки, явно прихваченную из расходников, выдавил на пальцы, поставил прямо перед глазами… Всё, лишь бы удержать его так, щекой в столешницу, подольше. В таком стыдном, неуютном положении, где нечем было хвастаться, нечем закрыться и хотелось только свести ноги вместе. Последние недели либидо взлетало до каких-то необъяснимых высот — хотелось больше, почти всегда, неважно, где, лишь бы только освободиться, расслабиться, помечтать о приятном и хорошем. Каминский смазал указательным пальцем вход, заставив сжаться сильнее, и не останавливался, пока Леша не заставил себя расслабиться снова. Больно не будет. Будет приятно, что захочется свернуться, сжаться, возвращаться к этому чувству, к этому процессу снова и снова. Пускай и Евгений Львович навряд ли захочет с ним это повторить… Принять это было равно, что достать лезвие ножа из открытой раны — медленное и болезненное мучение, да без толку. — Ты молодец, Лёша. Потерпи, хорошо? — мурлыкал хирург, гладя по отросшим волосам, стараясь незаметно убрать их в сторону. Мягкие пряди закрывали сейчас половину лица, а во время работы их, как назло, почти не было видно — Лёша убирал их под шапочку или засовывал под воротник свитера. — Волосы такие длинные… Ты собираешься стричься?       Притупленность сознания не позволила с точностью понять, с какой эмоцией был задан вопрос. Не всем в этой больнице было не всё равно, какой длины будут волосы твоего лечащего врача, а значит, приходилось всегда быть начеку. — Я… Пока нет. Мне нравится, когда так. — Мне кажется, тебе больше идут короткие волосы. Так ты очень похож на девочку, не находишь?       Кивок для галочки. Мягкие волосы, которые Алексей планировал помыть четвёртый день подряд, оказались снова собраны в хвостик и спрятаны на затылке. Он вообще старался не рисковать с этим делом, прятать всё, что могло послужить поводом излишнего к нему внимания. — Нет, я не имею ввиду плохое… Ты просто очень милый, Лёша. Рука вкрадчиво дотронулась до хвостика, стягивая резинку обратно. Евгений Львович мягко усмехнулся, проведя по волосам несколько раз, играя с прядями за затылке и за ушами… Приятно было хоть раз почувствовать, каково это, когда тебя треплют по голове, как ребёнка, который правильно решил пример или помог маме. — Ты замечательный. Слышишь? — Да. Евгений Львович был старше, и всё понимал. Понимал, что ровно ничего не добьётся этими словами, ведь Кржегкы уже выглядел обиженным и молчал. Понимал, что не стоило вообще ничего не говорить, чтобы он не обижался. Хотя, он в самом деле был замечательный… — Ты хочешь, чтобы я продолжил? — мягкие локоны в сторону, поцелуй на мокром загривке. Приходится изобретать велосипед, чтобы подобраться, успокоить… — Лёшенька… — холодные, сухие ладони осторожно, изучая рельеф, оглаживают ягодицу. Алексей — кожа да кости, за исключением тех мест, которые от природы сложно полностью «высушить», — Ты хочешь, чтобы я сделал тебе хорошо, милый? — Даже если я не хочу стричься? — выдал он как-то по-детски обиженно, но упрямо, будто в этот момент и вправду существовала вероятность, что Кржегкы может просто собраться и уйти, если получит неудовлетворительный ответ. — Чушь какая… Кто я такой, чтобы приказывать тебе? Стричься, не стричься, это твоё дело, — и хоть ответ был очевидным, а оттого абсурдным, подопечного его, кажется, он вполне устроил, — И мне правда очень нравятся твои волосы. Ты прекрасен, Лёшенька. Ты самый красивый на свете.       Он вот-вот готов уже был рассыпаться, поддаться этой похвале и словам, призванным умалить его упрямство и гордость, а когда в самую макушку его главврач нежно прижался губами, подавно. — Ну же, я хочу сделать тебе хорошо, любимый. Хочу, чтобы тебе было приятно, когда я буду тебя касаться. Хочешь? —… Хочу.        Ласка подействовала. Так его нужно было называть — «Лёшенька», чтобы мальчик таял, как снеговик под первыми лучами весеннего солнца. Чтобы давал себя трогать даже в тех местах, которых стыдился. Прикосновение не заставило себя долго ждать и спустилось к ложбинке, где прощупывалась кость. Лёша нетерпеливо сжимал складки лежащего рядом свитера — нервничал, конечно же… Знал, что ему сделают только приятно, но боялся. Боялся не понравиться, оттолкнуть видом его тела, живого, совсем непохожего на те тела, которые хочешь видеть в одной с собой постели. Непохожие на тела с небезызвестных сайтов, и непохожие на тела, которые описывают в любовных романах. — Не бойся… Только не бойся, хорошо?       Поцелуй на вершине лопатки. Холодное хлюпанье и едва уловимые судороги — приходилось целовать спину и гладить волосы, чтобы он успокоился, чтобы издал без стеснения хоть какой-то звук удовольствия. Горячий, как раз до нужного растянутый — и старается бёдрами податься назад, принять больше… — Так ты делал это, сам с собой, да? Живот дрожит, когда касаешься, и Лёша выгибается, а потом сжимается, снова уходит в себя. Снова стыдно, снова мычит в ткань и не поднимает головы, как ты не старайся. — Не стесняйся, ты ведь такой красивый. Такой нежный, просто шёлковый… Второй рукой вкрадчиво, как бы невзначай пройти путь от спины до живота, снова взять ладонью член и поводить по всей длине, вытянуть долгожданный скулеж из горла. Сам Каминский уже не в том возрасте, совсем, но никогда не против полюбоваться таким чудом. Лёша течёт, пачкает его ладонь и пальцы, и рука кажется такой неприятно влажной, что пальцы второй скользят внутри только глубже. Не нужно много прикосновений или внимания — через несколько минут Лёша дёргает бёдрами, быстрее, без какого либо ритма, и кажется, даже не замечает, что кончает в ладонь главврача. Цыпленок, совсем не держится на ногах — своих слабых, тоненьких ногах, которые дрожат от малейшего прикосновения к бедру или коленке, и тело его теперь полностью лежит на столешнице, обмякшее, уставшее. Судя по тому, как Лёша надавливает на закрытые глаза, за ними звёзды, или… — Простите, я не хотел… Так рано… — Ты молодец. Вот так, тебе хорошо? Тебе было приятно, любимый?       …или Лёша плачет. Этот маленький, несчастный интерн плачет — портит слезами больничный лист и печать, поставленную совсем недавно и теперь расплывшуюся в кляксу. Его руки слишком сильно дрожат, как для врача — отчаянно тянутся к запястьям за своей спиной, схватиться, дать себе поверить в эту сказку, в чудесную фантазию, ставшую реальной стараниями Евгения Львовича. «Любимый», он для него «любимый»… — Да. Спасибо… Простите… Ладонь профессора учтиво подалась вперёд, оказавшись на его подбородке. В ушах стучало сердце, как если бы Лёша, опаздывая, бежал ранним утром на работу. — Не надо меня благодарить. Ты это заслужил, спас нашего Экспедитора… Ты такой молодец.       Грубые пальцы прошли по линии челюсти, задевая губы и приоткрывая с трепетом. Дать попробовать себя, и Лёша слизал, так послушно, так охотно, едва ли не прося добавки. Про слезы ни слова — всё сделает сам, сам перевернётся, сам сядет на стол и обнимет, чтобы спрятаться в полах халата, который после придётся постирать. Как только успокоится, как только сможет отдышаться… Небрежное шарканье за дверью, как треск талой льдины под подошвой скользких ботинок — он инстинктивно сжался, отчего движение пальцев внутри вышло теперь болезненным и неприятным. В маленьком просвете под дверью он мог увидеть только носки чёрных зимних сапог, облезлые и видавшие виды. Голова срослась с деревом стола, будто пластилиновая, и щека уже начинала затекать. Слезы промочили всё тот же больничный лист, что после, вероятно, придётся переписывать сначала. — Евгений Львович, вы ещё там? — хрипота в голосе придавала вопросу серьёзности.       Хозяйка слов, Света, сегодня дежурная в ночь, была немолодой и чертовски занятой всё время, как и любая другая мать на планете. Она нравилась Кржегкы тем, что никогда не спрашивала лишнего, при этом умудрялась всегда давать дельные советы, и не всегда могла удержаться от проявлений заботы. Он знавал таких людей — в которых было просто слишком много хорошего, переживательного, и те сами не замечали, что постоянно опекают коллег и друзей… Света была именно такой, её Лёша бесконечно уважал и даже не пытался вразумить.       Пальцы Евгения Львовича на затылке разжались, и его собственные тотчас коснулись больного места. Телесный контакт, оказывается, очень сильно помогал успокоиться. — Да, Светочка, — он предпочитал не думать, что в голосе Каминского можно было услышать остаточную похоть, которая пробивалась через частое, неровное дыхание, — ты что-то хотела? — Хотела… Я войду?       И Алексею, распластанному на столе, выставленному всему миру на показ, со спущенными до щиколоток штанами, стало вдруг обидно. — У меня дверь опять заклинило, даже не пытайся… Говори так, хорошо? Я тут занят очень важными делами… Подпирая ладонью щеку, чтобы болело меньше, он изо всех сил пытался следить за ходом разговора, чтобы не оказаться в этой ситуации случайной жертвой. Страшно было подумать — что, если Света всё-таки зайдёт, начнёт упорствовать и захочет помочь, невзирая на слова главврача? Тем более, сказанное резко расходилось с правдой — ключ с биркой из старого линолеума спокойно торчал себе в дверях незапертого кабинета. Дышать лишний раз было нельзя, особенно так громко, так часто, так нервно, как ему хотелось. Единственный шанс на счастье ускользал из ладоней как вода. — Я, в общем, хотела уточнить, одобрили вы мне выходной, или нет? — Алексей припоминал что-то про «утренник младшей, костюм снежинки»… Время новогодних утренников, уже, в начале декабря? — И про Ларису сказать, что она домой поехала с 39.4, и надо будет подменить кому-то, вы не в курсе, нет? Алексей привстал, и силой прижав к себе начальника, повис на его шее тряпичной куклой. Ответное объятие не заставило себя долго ждать, но не дало чувства удовлетворенности. Всё закончилось слишком быстро. Лёша буквально чувствовал телом, как в животе, ладонях, предплечьях и нутре Евгения Львовича поселился холод, противодействующая сила его необходимости в тепле. Надо было показать, что он может ещё, что необязательно было заканчивать сейчас, когда он даже ещё не доказал, каким умеет быть хорошим… — Что-то такое слышал, да… — Каминский постарался погладить, столкнулся со спиной, усыпанной родинками. Бугорки, наросты, папилломы, позвоночный столб… Даже прикасаться страшно. Алексей нарочно жалобно похлопал глазами, съедая взглядом раздраженную после утреннего бритья кожу на шее. Всё ещё пахла одеколоном, пускай и почти незаметно. — Может, мы это завтра обсудим? Шершавый и мокрый, как у собаки, язык прошёлся по кадыку и двинулся в сторону, к застегнутому полностью воротнику рубашки. Было обидно — сам он сидел полностью обнаженный, сверху донизу, и не мог ни спрятаться, ни скрыться, а Евгений Львович не снял с себя даже и галстук… Кончиком носа он силой прижался к теплу, открыв рот нажал на мягкую плоть зубами, робко. Вампиру тоже наверняка жаль свою первую жертву. — Нет, Евгений Львович, вы не понимаете. Завтра у Ларисы первая смена, кто-то должен взять на себя её пациентов… Светлана, кажется, совсем не обратив внимание на возню из-за двери, продолжила перечислять: — У неё температура, насморк, а завтра по записи уже целая очередь собралась, человек пятнадцать, не меньше… Руки Евгения Львовича не двинулись дальше, и держали так слабо, что казалось, вот-вот отпустят. Потянув за молнию на кофте, ловкие пальцы его освободили шею Каминского, как оголенный нерв, и второй укус последовал за первым. Горечь на языке смешалась с солоноватым привкусом пота, и ощутив спиной ответную реакцию на ласки, он продолжил, невзирая на протесты Евгения Львовича и попытки оттянуть от собственной шеи. Алексей слышал едва ли сдерживаемые вздохи, ловил губами движение кадыка, когда Евгений Львович сглатывал, обсасывал кожу, как самый спелый фрукт, истекающий, желанный. В голове взрывались и таяли фейерверки от одной только мысли, что так теперь будет всегда, что он нашёл способ сделать приятно, получить от строгого главного врача такую откровенную реакцию чистого наслаждения, сдерживать которую едва ли получается… Короткие ногти царапали выстриженный затылок, зажали голову в тисках, чтобы шея оказалась незащищена и открыта для поцелуев. Уголки губ поползли вверх сами собой, когда очертив зубами основание шеи он не встретился с сопротивлением, и расценил это как похвалу своим скромным знаниям в том, как доставить удовольствие.       В голове начали всплывать плохо забытые подробности первого раза, головокружительное чувство и боль в шее после, красноватый след на несколько недель… Хотелось тоже, чтобы такой важный, уважаемый человек вспоминал его, смотря на себя в зеркало, или, может быть, даже когда делал бы себе приятно. Вспоминал его лицо, его ласку, его любовь. Каким хорошим он старался быть, как целовал и обнимал, каким храбрым он был, только ради Евгения Львовича… — Ну значит ставь Лёшу, Света! Что мне, учить тебя, что-ли?       Оттянутый за волосы, как кот за шкирку, Алексей пискнул и зажмурился, машинально вытягивая руку, чтобы освободиться. Неприязнь и злоба во взгляде Евгения Львовича помогли протрезветь меньше, чем за секунды. Взгляд цыпленкв, напуганный внезапной жёсткостью, без капли ласки, помог прийти в чувство, переключиться на работу окончательно. — Лёшу?.. — протянула она, выдержав паузу, — Думаете? — Иди, Света, дежурь. Он ещё не спит, я сам наберу и скажу, чтобы пришёл к первой смене.       Пораженная таким резким тоном голоса, Света не осмелилась идти наперекор начальнику, и Лёша мог хорошо представить себе это её выражение лица. Между удивлением, смирение, преимущественно нежеланием вдаваться в подробности… Ей и своих проблем хватало. — Хорошо, Евгений Львович. Я тогда пойду, а то там снова Петухов нарисовался…       Тяжело и сочувствующе вздохнули оба — Петухов был больной мозолью всех, кто хоть раз был на ночном дежурстве, ведь из раза в раз, ближе часам к двум ночи, он заявлялся и устраивал скандалы. Даже сейчас из глубин коридоров можно было услышать тошнотворно знакомое «Как не можете выдать?! Да у меня рецепт, вы что, слепые, охерели тут все?!» Как оборотень, жалкий, потный и зашуганный днём, в ночи он становился бешеным зверем, готовым пустить кишки и перегрызть глотку, лишь бы получить заветные ампулы с морфином. И плевать ему было, что в два часа семнадцать минут ночи никто не смог бы их выдать, даже если бы сильно захотел. — Иди, иди, Света… Сапоги с истерзанными носами пропали из-под двери, и удалились прочь. Евгений Львович осмотрел себя, с непонятной интонацией долго и мучительно вздохнул. Сидеть на столешнице своего руководителя, полностью голым, и теперь оцениваемым с едва уловимым презрением, нравилось всё меньше с каждой секундой. — Ты завтра выйдешь вместо Ларисы? — тон голоса, постановка вопроса не сказать, чтобы давали выбор. Скорее, ставили перед фактом.       Завтра утром… нахлынули мысли о планах отоспаться, впервые за неделю, а ещё об обещании зайти к Марфе Васильевне и помочь с пельменями; мысли о его котах, которые скоро забудут лицо хозяина, о бабушке, которой не звонил уже неделю… Неодобрительный кивок в сторону его одежды, собранной (когда только успел?) в кучу на столе, стал последним жирным намеком, что ночь закончилась.       Заметив краем глаза, что Евгений Львович уже застегнул плюшевую тёплую кофту, спрятав все результаты его трудов, Алексей окончательно убедился, что допустил ужасную ошибку — сделал то, чего хотелось, а не то, что от него требовалось. И что теперь он продолжает позориться, натягивая трусы и майку, похожий на оборванца с улицы, с искривленной грудью, синяками на ногах и общей непритягательностью. Повесилось неприятное молчание. Сонная природа просила укрытие, безуспешно пыталась достучаться в кабинет веткой, которую давно надо было спилить, и ветром, грозившимся выбить окно. Евгений Львович одним движением задёрнул штору, и карниз на кольцах ненадолго разрезал напряженную тишину. Идти домой через поле, в темноте, это минимум полчаса, а если снега намело, то все сорок пять минут… — Выйду, конечно, Евгений Львович… — спрятав волосы под воротник свитера, он всеми силами старался смягчить гнев руководителя этим уважительным обращением по имени-отчеству.       Гнев, вызванный…? А то он не знает! Хотелось бы притвориться дураком, не понять, где и в чем была его вина, чтобы легче жилось и спалось сегодня ночью. Он не знал, но должен был догадаться — какому взрослому человеку захочется заниматься этими глупостями, пережитками его изуродованной в подростковом возрасте сексуальности? Засосы, следы, укусы… бред. Оплошал, не предвидел, позволил себе слишком много, неблагодарно относясь к тому, что ему уже дали. К щекам, предательски выдававшим его из раза в раз, нахлынул горячий, неконтролируемый стыд, прогнать который не получалось никаким способом. Он не хотел показать себя в таком свете, как будто он сексуальный маньяк, будто он не знает границ, будто сделал что-то, чего нельзя было делать ни в коем случае, а он, дурак, не догадался! И хуже всего было, что в глубине души он не чувствовал раскаяние — а значит эту часть себя, противную, мерзкую, никогда-никогда нельзя было показывать людям, нельзя было дать и повода усомниться в своей нормальности, дать им понять, что его такое возбуждает.       Натягивая брюки, он торопился так, будто опаздывает на последний самолёт из страны. Ничего не говоря, будто ожидая выговор, Алексей стоял теперь один в этой части комнаты, пока в другой Евгений Львович молча копался в шкафу. Ему пора? Ему не приказали, но и в компании Каминский, судя по всему, не нуждался, а даже если и нуждался… точно не в такой. — Я пойду, тогда, наверное… Спасибо… простите.       С верхней полки главврач без слов вытянул старый клетчатый плед из ненавистной колючей шерсти, и положил на подлокотник. — Останься, если хочешь. Пока дойдёшь до дома, толком не поспишь, — выдохнул он так тяжело и уныло, будто на плечи легла вся тяжесть мировых проблем. Будто Лёша был так плох, что ему совсем не понравилось, ни капельки…       Лампа включилась ярче, ужасно громко раздался скрип ножек отодвинутого стула. Прямоугольных маленьких очков, которые Евгений Львович обычно носил на самом кончике носа, не оказалось в футляре. Лёша внимательно наблюдал, как образ главного врача вновь собирался воедино благодаря малейшим деталям, и занял нужное место за столом, как заведенный механическим ключиком. Его не волновали распорядок дня и график работы, он мог хоть сейчас начать принимать по очереди недовольных, скопившихся в коридоре…       Усталость накатывала волнами, прижимала к полу судорогой в икрах от долгого стояния и беспрерывного напряжения мышц. Места на диванчике было не так много, как хотелось бы, но Алексей заставил себя поместиться, укрывшись пледом по самую шею, продрогший до костей. Евгений Львович, взявшись за печать с чернильной подушечки, исправлял испорченный больничный лист. Стрелка часов, раньше совсем не существовавших для него, теперь своим присутствием не давала сомкнуть глаз. И спать в рабочей одежде, грязным, потным… — А вы, Евгений Львович? — Я ещё поработаю. Он, наверное кивнул.       Руки были заняты переписыванием больничного листа, поиском клея в шуфлядке стола, а потом поиском нужной карточки… Краем глаза Каминский заметил, как Алексей повернулся к нему спиной. Он прекрасно понимал, что младший коллега не так хотел закончить этот вечер, пусть он и был совершенно неподвижен и молчал. Что хотел получить не столько секс, сколько… Евгений Львович вздохнул, сложил очки в футляр и отвернул лампу в сторону от диванчика. Затем задвинул стул обратно, совершил к двери марш-бросок и повернул в скважине ключ… Пара тихих шагов — устроился рядом, плотно ложась рядом с высоким по росту Кржегкы, и приноровился укрыться пледом. Ладонь его свободно легла вокруг Лешиного бедра, а вторую руку Евгений Львович положил под голову, будто одной диванной подушки на двоих им бы не хватило. Алексей не спал, и боялся пошевелиться. Он хотел было спросить, сказать, и было как-то так неловко, что пока собрался с мыслями и духом, в затылок его пробубнили короткое «спи», в звучании которого никак нельзя было уловить той нежности и трепета, которым убаюкивало слово «любимый», или «Лёшенька».       Он закрыл глаза и прижался лбом в спинку дивана, думая только о том, как на самом деле не хотелось спать. Совсем… В кабинете было холодно, тело остывало и всё время обдувало сквозняком из окна — он поёжился, хотелось прижаться сильнее, лечь лицом к лицу, и быть снова " любимым», но вместо этого он только внимательно наблюдал за колышущейся на спинке, как на волнах, тенью главврача. За каждым вдохом и каждым выдохом, малейшим сдвигом силуэта. — Пожалуйста, засыпай… Вдруг сказал Евгений Львович, мягче, тихим и осторожным голосом, которым ребёнка уговаривают съесть ещё три ложки ненавистной каши, — засыпай, любимый. Лёшенька… — Хорошо. — Не обижайся на меня, ладно? Я очень устал, — выдохнул он ещё раз, оставляя на затылке мокрый поцелуй. Потом ещё, маленькие такие, осторожные, прося прощения,— но мы с тобой всегда можем попробовать что-то другое… позже. Хорошо? Хорошо? Было потрясающе… Лёша нерешительно, осторожно поднял руку со своего бедра, и прижал её к груди, кончиками пальцев ближе к сердцу. — Хорошо. Конечно… Я бы хотел.       Судя по сопению в шею, Каминский уже дремал и не услышал его, или просто не захотел отвечать. Пускай и лампа мешала полноценно заснуть, и завтрашний день с самого утра обещался вставить палки в колёса и двигатель, но задремать, держась за руку Евгения Львовича, он мечтал слишком давно. Слишком давно, чтобы губы не коснулись тыльной стороны жилистых ладоней напоследок, перед тем как сжать их в своих собственных. Евгений Львович, уткнувшись лицом в светлые волосы, слабо сжал в ответ. — Засыпай… цыплёнок.