Великий декан в истории Хогвартса

Утро после спасения Марины началось с надежды. А закончилось — тишиной, которую невозможно было вынести. Элен нашла её в старой ванной на пятом этаже — той, что редко использовали, потому что зеркала в ней треснули ещё до войны. Марина висела, словно сломанная кукла, волосы скрывали лицо, но поза… поза говорила о последнем порыве отчаяния. На зеркале, написанное помадой, дрожащей рукой: > *«Он знал. Он всё знал. И всё равно ушёл».* Элен закричала — не из страха, а из боли, будто её собственное сердце разорвалось пополам. Крик пронёсся по коридорам, как сигнал бедствия. Сбежались студенты, профессора, даже Филч с цепью на поясе. А вскоре — и он. Северус Снейп вошёл первым, отстранив всех одним взглядом. Он подошёл к телу, не касаясь, но с такой скорбью в глазах, что даже мадам Помфри замерла. — Унесите её в лазарет, — приказал он глухо. — Вызовите родителей. И никому — никому — не говорить подробностей. Пусть будет «несчастный случай». Он знал: правда убьёт семью Марины быстрее, чем верёвка. Элен стояла, дрожа, с лицом, залитым слезами. Она шептала одно и то же: — Я должна была остаться с ней… Я видела записку… Я могла… я могла… Снейп повернулся к ней. Не с гневом. Не с холодом. С чем-то хрупким — почти человеческим. — Ты не могла знать, Гринграсс. Никто не мог. Но она уже не слышала. Мадам Помфри мягко, но твёрдо увела её, обняв за плечи, как мать. *** С того дня Хогварт стал другим. В Слизерине повесили чёрные ленты на гербе факультета — без объяснений, но все поняли. Даже другие факультеты замолкли. Даже Гриффиндорцы не шутили. А ночами… ночами Элен кричала. Не во сне. А в бодрствовании. Она просыпалась, задыхаясь, видя перед собой лицо Марины, её пустые глаза, ту надпись на зеркале. Иногда она бродила по коридорам, босиком, в ночной рубашке, будто искала ту самую ванную — снова и снова. И каждый раз, когда начинался крик, через несколько минут в женское крыло Слизерина входил Северус Снейп. Он не стучал. Не звал. Просто открывал дверь в общую комнату и шёл прямо к её кровати. — Гринграсс, — говорил он тихо, но твёрдо. — Перестаньте. Она всхлипывала, пряча лицо в подушку. — Это моя вина… — Нет, — отрезал он. — Вина лежит на Струпьяре. На Сивом. На тех, кто делает из людей приманку. Вы — не одна из них. Вы — свидетель. И вы должны остаться живы. Ради неё. Иногда он просто стоял у изголовья, пока она не успокаивалась. Иногда — садился на край кровати, не касаясь, но присутствуя. Его молчание было странно утешительным: оно не требовало слов, не осуждало, не жалело — оно держало. Однажды она спросила, дрожа: — Почему вы приходите? Он долго молчал. Потом сказал: — Потому что однажды меня тоже никто не остановил. И я потерял человека, которого не имел права терять. Он не назвал имени. Но Элен поняла. *** Прошли недели. Листья за окнами пожелтели. Осенний ветер гнал их по двору, как забытые воспоминания. Элен перестала кричать по ночам. Но стала чаще ходить в кабинет зельеварения — не за оценками, а за смыслом. Она варила зелья с такой точностью, что даже Снейп однажды кивнул и сказал: — Вы начинаете мыслить, как алхимик. Это опасно. Но необходимо. Она не ответила. Просто посмотрела на него — и впервые за долгое время улыбнулась. Не радостно. Но с достоинством. Потому что теперь она знала: она не просто выжившая. Она — память. А Северус Снейп, глядя ей вслед, впервые за много лет позволил себе подумать: Может быть, не всё ещё потеряно.