«Там, где исчезла Изнанка»

На кухне застыла тишина, вязкая, как смола, пропитанная горечью невысказанных слов, словно ядовитым дурманом. Майка пронзило разрядом: вот она, та самая бездна, в которую он проваливался бессонными ночами. Не гнев, не упреки, не взрывы ярости. Хуже. Ледяное, отстраненное спокойствие, будто между ними пролегла пропасть. И словно спасительный выстрел во тьме, из гостиной раздался отчаянный вопль. — Майк! — надрывалась Холли. — Скажи ей, что звезда висит криво! Он вздрогнул, словно очнулся от кошмара, благодарный за любой звук, любой повод бежать прочь из этой звенящей пустоты. — Да-да, сейчас, — пробормотал он, поспешно отставляя кружку с недопитым кофе, словно отбрасывая прочь саму возможность остаться. Как в дурном сне, Майк поплелся в гостиную, где тихая пикировка между сестрами переросла в словесное сражение. Механически отметил, что звезда действительно кособочится, но слова застряли в горле комком невысказанности. Какая звезда? Какая Холли? Какое Рождество? В голове набатом гремело: "Жених Уилла". Звучало как приговор, безжалостная констатация, перечеркивающая все робкие надежды, все смутные, сокровенные чувства, которые он так тщательно прятал в глубине души, словно постыдный секрет. Пробормотав что-то невразумительное о проклятой звезде и, воспользовавшись секундным замешательством сестер, Майк выскользнул из гостиной, словно вор, укравший чужое счастье. Ему нужно было бежать, спрятаться, переварить обрушившуюся правду, остаться наедине со своей болью. Поднявшись в свою комнату, он захлопнул дверь, отрезая себя от праздничной кутерьмы, словно от заразной болезни. Уилл все еще сидел за кухонным столом, уставившись невидящим взглядом в пустоту. Он не злился на Карен. Не имел права. Да и зачем? Помолвка не была секретом, тем более для Майка. Или… должно быть, ему все равно? Ведь так? В голове роились вопросы, требующие немедленных ответов, словно стая назойливых мух, не дающих покоя. И, движимый отчаянным желанием разобраться в себе, заглянуть в глаза своим страхам, Уилл поднялся и направился к комнате Майка. Дверь он приоткрыл без стука, будто ступал по минному полю, где каждое неверное движение грозило взрывом. Майк сидел на кровати, невидящим взглядом уставившись в стену. Комната, обычно наполненная его неуемной энергией, казалась мертвой, выхолощенной. — Майк, — прошептал Уилл, нарушая давящую тишину. Майк вздрогнул, словно очнулся от забытья, и медленно повернул голову. В его глазах плескались смятение и какая-то болезненная обреченность, от которой у Уилла сжалось сердце. Он не понимал, что происходит, но видел – Майку плохо, невыносимо плохо. — Уилл, — отозвался Майк едва слышно, словно говоря из-под толщи воды. — Мне кажется, нам нужно поговорить, — прозвучало из уст Уилла неуверенно, будто он просил разрешения. — Не знаю, как ты, но я не хочу праздновать Рождество в такой напряженной обстановке. Уилл сделал несколько шагов вперед и осторожно присел рядом с Майком на кровать, словно боясь потревожить его хрупкое состояние. — Пять лет прошло, а я все еще пытаюсь сделать первые шаги к тебе, Майк, — обреченно выдохнул Байерс, будто признавая поражение в давней борьбе. — И я не хочу, чтобы ты думал, что я делаю это ради тебя или ради прошлого. Я делаю это для себя. Майк молчал, не отрывая взгляда от Уилла. В его глазах читалось нечто, что Уилл безошибочно узнавал. Боль. Разочарование. И… что-то еще, тень давно забытого чувства, которое он когда-то видел в собственном отражении. Стоит отдать ему должное, Майк не перебивал, словно понимая, что одно неверное слово разрушит хрупкое перемирие. — Все это время я пытался сохранить нашу дружбу, вернуть тебя в свою жизнь, но ты упорно отталкивал меня, вычеркивал из своей жизни. Почти полсотни писем и тысяча неотвеченных звонков – вот какими были эти годы для меня. Ты хоть представляешь, сколько в них боли и надежды, Майк? — вопрос прозвучал как обвинение, как попытка хоть немного заглушить собственную боль, как крик отчаяния, вырвавшийся наружу после долгого молчания. — В какой-то момент я просто перестал стараться, переключился на людей, которым было важно мое присутствие. И не думай, что это было просто. Скорее, я просто захотел начать ценить себя, уважать и перестать навязываться, — его слова звучали, как заклинание, как попытка убедить себя самого в правильности принятого решения. Майк опустил взгляд, словно придавленный невидимым грузом вины. Она давила на плечи, парализуя волю, словно окутывая его ледяными объятиями. Он знал. Знал всегда, чувствовал каждое колебание настроения Уилла, видел тень боли в его глазах, слышал крик отчаяния в его молчании. Но вместо того, чтобы протянуть руку, трусливо прятался за стеной показушного безразличия. — Я отчаянно искал оправдания твоим поступкам, но не нашел ни одного, — обреченно вздохнул Уилл, устало потирая лицо ладонями, словно пытаясь стереть с него отпечаток пережитых страданий. — Дастин, Лукас и Макс, Хоппер и я… Все мы пережили боль потери Оди, а потом и потерю тебя. Ты – эгоист, Майк. И, признаться, мне даже приятно произнести это вслух, разрушая твой идеальный образ паладина в моей голове, — с каждым словом Уилл словно сбрасывал с себя оковы многолетней сдержанности. Уилл миллион раз прокручивал в голове сценарий этого разговора, представлял себя грубым и решительным, способным выплеснуть все накопившееся. Но сейчас он замолчал, и в повисшей, звенящей тишине Майк наконец поднял голову. В глазах его плескалось отчаяние, подернутое тончайшей, дрожащей пеленой слез, выдававших его истинное состояние. Он хотел что-то сказать, оправдаться, объяснить, но слова застревали в горле, словно комья холодной земли, брошенные на гроб его прежней жизни. Все, что ему оставалось – молча смотреть на Уилла, моля, чтобы тот увидел в его взгляде хоть искру раскаяния. — Ты прав, — прошептал Майк, и голос его дрогнул, словно тонкая струна, готовая оборваться. — Я эгоист. Я знаю. Но… я не хотел. Я не хотел причинять вам боль. Я просто… боялся. — Боялся? — в голосе Уилла прозвучала ледяная издевка, как будто он слышал это оправдание уже слишком много раз. — В твоих словах всегда ключевое – "Я". А ты хоть раз пытался оглянуться вокруг? Если нет, то сделай это сейчас, Майк. Лукас почти два года хранил в себе надежду, что его некогда лучший друг придет поддержать его на баскетбольном матче. Не было ни дня, чтобы Дастин не задался вопросом, удостоит ли его своим присутствием лучший друг на выпуске из университета, при первом рабочем дне или открытии клуба о котором он мечтал после смерти Эдди. Не было ни секунды, чтобы я не засыпал и не просыпался с мыслью о том, как сильно я люблю тебя и как отчаянно хочу, чтобы ты был рядом, хотя бы изредка, хотя бы в телефонных разговорах, — слезы предательски жгли глаза, но Уилл не стыдился своей слабости, не пытался скрыть свою боль. — И самое ужасное, Майк, что они по сей день не забывают тебя. Они хотят, чтобы ты вернулся в нашу компанию. Он замолчал, будто последнее признание выбило из него воздух. В комнате стало тесно от слов, которые наконец были сказаны вслух — неаккуратных, болезненных, но честных, как хирургический надрез. Майк смотрел на Уилла, и мир перед глазами плыл, словно он смотрел сквозь толщу воды. Каждое имя било точно в цель, каждое воспоминание — как упрек, от которого не спрятаться, не убежать. Он сжал пальцы в кулаки так сильно, что ногти впились в кожу, будто физическая боль могла приглушить внутреннюю. — А ты? — выдохнул он. На лице Уилла отразилось непонимание, он вытер остатки слез и пристально посмотрел в глаза Майку, словно пытаясь прочитать в них ответ на невысказанный вопрос. — Я пришел не за извинениями и не за признаниями, не за пониманием. Я пришел сказать: если ты решишь вернуться — не как герой, не как паладин, а просто как Майк, — мы будем рады. Все мы. Но это не значит, что я перестал чувствовать, — добавил он негромко, словно говоря это больше себе, чем Майку, – и не значит, что твое предательство перестало болеть. Он встал с кровати, делая шаг назад, словно давая Майку пространство — или шанс. Дверь тихо закрылась, словно подводя черту под долгим и мучительному разговору. Майк остался один. Тишина больше не была густой — она звенела, резала слух, давила на грудь так, что становилось трудно дышать, словно заполняя собой все вокруг. Он уставился на закрытую дверь, словно та могла снова распахнуться, словно Уилл мог передумать, вернуться, сказать что-то еще — важное, спасительное, окончательное. Но дверь молчала, лишая его последней надежды. Как и он сам молчал все эти годы. «Предательство». Слово осело где-то под ребрами, тяжелое, липкое, отравляющее все вокруг. Он никогда не называл это так, избегая прямого столкновения с правдой. Называл страхом. Выживанием. Необходимостью. Чем угодно — лишь бы не смотреть правде в лицо, лишь бы не признавать свою вину. Майк медленно прилег на кровать, и перед глазами всплывали лица: Дастин с его вечной улыбкой, за которой теперь, как оказалось, прятались миллионы невысказанных вопросов. Лукас — прямой, упрямый, ждущий, никогда не теряющий надежды. Уилл… всегда Уилл, только теперь заново научившийся жить, любить и быть действительно любимым, а не просто идеализировать. Он закрыл лицо ладонями, и дыхание наконец сорвалось, словно прорвало плотину сдерживаемых эмоций. Он не плакал навзрыв — слезы текли тихо, упрямо, оставляя горячие дорожки на коже, словно выжигая на ней клеймо вины. Плакал не оттого, что его не простили, что не дали ему шанса ответить, чего он, вероятно, и не заслуживал, а оттого, что Уилл был прав. Во всем. Майк боялся не людей. Он боялся быть нужным, искренне необходимым кому-то. Боялся, что если снова станет центром чьей-то жизни, то снова не справится, снова потеряет, снова сломается сам — и утянет за собой на дно тех, кого любит больше всего на свете, обрекая их на страдания и разочарования. За дверью продолжал раздаваться приглушенный шум — голоса, смех, рождественская музыка, словно доносящиеся издалека. Мир продолжал готовиться к праздникам, словно ничего не произошло, словно его личная трагедия не имела значения. И это было, пожалуй, самым невыносимым.