Сон наяву

Глубокая тишина гостиной Байерсов была разорвана звуком, ритмичное, едва слышное посапывание Уилла, под которое Майк уснул, сменилось другим паттерном. Резкий, сиплый вдох. За ним затяжная, звенящая пауза. И наконец сдавленный, стонущий выдох, вытесненный сквозь стиснутые зубы. Звук был настолько интимным, что Майк, чутко спавший на диване, вздрогнул и открыл глаза. Уилл? - прошептал он, приподнимаясь на локте. Его голос, грубый от сна, прозвучал неприлично громко. В ответ только этот новый, мучительный ритм дыхания. Частый, прерывистый, влажный. Луна заливала комнату молочно-серебристым светом. В ее лучах силуэт Уилла на разложенном спальнике обрел четкие, почти скульптурные очертания. Он лежал на спине, откинувшись, как на плахе. Одеяло было сброшено на пол. Одна его рука была закинута за голову, обнажая полоску нежной кожи на боку, другая мертвой хваткой вцепилась в край матраса, пальцы впились в ткань так, что побелели суставы. Серая футболка закатилась высоко, открывая взгляду плоский живот, впадину пупка, тень от нижних ребер. А ниже, под тонкой тканью спортивных штанов, у самого паха, темнело легкое пятно пота. Но больше всего Майка поразило лицо. Оно было в тени, но он видел как мышцы шеи напряглись, челюсти сведены так, что выступили скулы. Брови не были сдвинуты в страхе, они были стянуты в темную, сосредоточенную складку. На лбу и верхней губе блестела испарина. Уилл, проснись, это сон, — повторил Майк уже громче, чувствуя, как холодная тревога сжимает ему горло. Он сбросил с себя одеяло, и морозный воздух комнаты обжег его горячую кожу. Он двинулся к другу, намереваясь схватить его за плечо и встряхнуть, вернуть в реальность. И в этот самый момент, опускаясь на колени рядом со спальником, его взгляд, будто притянутый магнитом, скользнул вниз. Туда, где серая, тонкая ткань штанов Уилла плотно облегала его бедра и пах. Майк замер, как громом пораженный. Его рука, занесенная для толчка, повисла в воздухе. Ткань в области промежности была натянута до предела. Она не просто обрисовывала, откровенно демонстрировала форму того, что было скрыто под ней. Это была четкая, огромная выпуклость. Длинный, толстый бугор, твердый как камень, который яростно пульсировал и был устремлен вверх, к животу. В лунном свете была видна каждая складка материала, каждая деталь: форма толстой головки, разделяющаяся на две половинки, отчетливый изгиб ствола, и даже пульсирующая вена, бившаяся в такт бешено колотящемуся сердцу Уилла. Но самым неприличным, самым откровенным доказательством было темное, мокрое пятно, проступившее на хлопке прямо на кончике этой выпуклости. Оно было размером с монету, влажное и прозрачное, и оно медленно расползалось, пропитывая ткань. В голове Майка воцарилась оглушительная пустота. А потом ее заполнил ураган. Шок, и дикое, жгучее смущение. И нечто третье, что клубящимся жаром разлилось по его нижней части живота, ударило в пах, заставило его собственный, до этого момента вялый член дернуться и начать наполняться кровью с пугающей, болезненной скоростью. Его собственные штаны стали тесными, ткань натянулась, сковывая растущую, предательскую твердость. Уилл застонал. Этот звук вырвался не из горла, а из самой глубины его груди, низкий, хриплый, вибрирующий похотливой дрожью. Это был стон не от какого нибудь кошмара, как это бывало, а от неутоленного желания. Его бедра судорожно дернулись вверх, совершив короткий, резкий толчок в пустоту. И эта огромная выпуклость в штанах покачнулась, стала еще больше, еще отчетливее. Ммм... Май...к... — выдохнул Уилл, и его имя, обрезанное на полуслове, растворилось в новом, еще более требовательном и похотливом стоне. Его язык облизнул сухие губы. И Майк не тронул его плечо. Он отдернул руку, будто обжегшись. Его ладонь опустилась на его собственное бедро, и пальцы с такой силой впились в ткань пижамных штанов, что чуть не порвали ее. Он не мог отвести глаз. Эта выпуклость была гипнотической, запретной, самой соблазнительной вещью, которую он когда-либо видел. Он понимал, что видит эрекцию. Плоть своего лучшего друга. И Уилл, его тихий, стеснительный Уилл, сейчас стонал его имя во сне. Жар разлился по всему телу Майка. Он почувствовал, как его собственный член, уже полностью твердый и тяжелый, туго натянул ткань, требуя внимания. Он сглотнул комок в горле, и звук этот был неприлично громким в тишине. Он должен был отвернуться. Должен был разбудить Уилла, заставить очнуться. Они бы покраснели, сделали вид, что ничего не было, и больше никогда не говорили об этом. Но его тело не слушалось. Медленно, бесшумно, как вор, он сполз с дивана на пол. Колени уперлись в холодный ворс ковра. Его собственное дыхание стало мелким, частым, горячим. Он пополз ближе. Подобравшись так близко, что почувствовал исходящее от спящего тела тепло. Оно пахло чистым хлопком, потом, сладковатым запахом сна и чем-то еще, мускусным, чисто мужским запахом возбуждения, который ударил Майку в нос, заставив его член болезненно пульсировать. Он устроился на коленях прямо напротив паха Уилла, как грешник перед алтарем. Его взгляд прилип. Он видел, как при каждом тяжелом вдохе Уилла тугая ткань натягивалась еще сильнее, обтягивая каждый сантиметр твердого члена. Видел, как темное влажное пятно расползалось, становясь больше. Видел слабую, но отчетливую пульсацию вены на том самом месте. Его рука поднялась сама собой. Она дрожала, как в лихорадке. Он протянул указательный палец. Медленно, с смертельным ужасом и невероятным возбуждением. Целью была самая выпуклая, самая мокрая точка на той злосчастной ткани. Кончик пальца коснулся влажного пятна. Легко, едва-едва. Уилл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его стон оборвался. Но его бедра не отпрянули, нет, они потянулись навстречу прикосновению, совершили настойчивый, похотливый толчок вверх, явно ища большего давления, большего трения. Майк отдернул палец, как ошпаренный. На подушечке осталось липкое, прозрачное, теплое пятнышко смазки. Он, завороженный, поднес палец к своему носу и втянул запах. Запах был отчетливым, пряным, солоноватым. Это был чистый, концентрированный запах Уилла, запах его желания. А потом, не отдавая себе отчета, повинуясь какому-то древнему, животному инстинкту, он коснулся кончиком языка той же самой подушечки. Соленый, горьковатый, невероятно интимный. Этот вкус смел все остатки рассудка, все запреты. Он снова протянул руку. На этот раз не пальцем, а всей ладонью, горячей и влажной от его собственного пота. Он накрыл всю эту огромную, мокрую выпуклость и сжал. Не нежно, а крепко, властно, ощущая ее размер и твердость через тонкую ткань. Через мокрый хлопок он почувствовал все: длину толстого ствола, железную твердость, яростную пульсацию. Это было идеально. Член Уилла был совершенным. Уилл застонал в ответ, низко, с одобрением. Его рука сжалась в кулак на матрасе. А его бедра начали совершать мелкие, прерывистые, но настойчивые толчки, втискивая свой член в сжимающую ладонь Майка, имитируя фрикции. Да... вот так... — прошептал Уилл в беспамятстве сна, и его слова были пропитаны такой наглой, неприкрытой похотью, что у Майка перехватило дыхание. Сердце Майка колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Он был на грани. Он видел, как пятно на ткани расплывается все больше. Дрожащими, непослушными пальцами он нащупал резинку спортивных штанов и лежащих под ними трусов. Он замер на мгновение, давая себе и Уиллу последний шанс очнуться, остановить это безумие. Но Уилл лишь выгнул спину дугой, приподнял ягодицы и слабо потянул бедрами на себя, безмолвно и откровенно помогая ему стянуть одежду. И Майк, сдавленно хрипя, стянул. И штаны, и трусы соскользнули вниз по бедрам, высвобождая то, что было спрятано внутри. И оно, наконец, освободилось, выпружинившись на свободу. В холодном лунном свете, прямо перед его лицом, на расстоянии вытянутого языка, стоял он. Член Уилла. Длинный, прямой, с легким изгибом к животу. Темно-розовая, блестящая от смазки головка была огромной и мокрой, капля прозрачной жидкости медленно скатывалась по ее склону. Тонкая, почти прозрачная кожа, сеточка синих вен, напряженный, толстый ствол. Он был неприлично красивым, первозданно-мужским, объектом чистейшего, запретного желания. Майк задохнулся от восторга и ужаса. Его собственное возбуждение стало нестерпимо болезненным. Он одной рукой расстегнул свои пижамные штаны и высвободил свой собственный, налитый кровью, твердый как сталь член. Он был чуть меньше, но так же отчаянно требовал внимания. Он наклонился ближе, его губы были в сантиметре от сияющей влагой головки Уилла. Он чувствовал исходящий от нее жар, вдыхал тот самый концентрированный, мускусный аромат. Уилл выдохнул сдавленное, похотливое «о, боже… да…», и его член дернулся, выпустив еще одну обильную каплю преякулята, которая повисла на самом кончике. Майк не выдержал. Он прикоснулся кончиком языка. Просто лизнул. Собрал ту самую, только что выступившую каплю. Вкус был в десять раз концентрированнее, острее, солонее. Под ним Уилл вздрогнул всем телом, издав короткий, прерывистый, захлебывающийся звук, больше похожий на стон удовольствия, чем на что-либо еще. Этот звук, эта реакция сонного тела, подстегнули Майка до состояния животной одержимости. Он уже не просто пробовал. Он хотел всё. Открыв рот шире, он обхватил губами саму головку, всю эту мокрую, горячую, бархатистую плоть, и втянул ее внутрь. В его рту стало тесно, влажно, невероятно солено. Ощущение было абсолютно новым, запретным, дурманящим. Он не знал техники, им руководило только желание. Он попытался скользнуть губами вниз по стволу, но взял слишком много, слишком жадно. Его зубы легонько задели нежную кожу, а огромный член уперся ему в нёбо, вызвав сильный рвотный спазм. Уилл вскрикнул. Не от боли. Это был резкий, хриплый, полный наслаждения крик. Его рука, та самая, что лежала на матрасе, метнулась вверх и вцепилась в волосы Майка. Не чтобы оттащить, а с точностью до наоборот. Пальцы сплелись в каштановых кудрявых прядях, сжали их в кулак и прижали его голову ниже, крепче, глубже, явно боясь, что он отступит, что этот миг закончится. И именно в этот момент, когда губы Уилера, научившись на ошибке, плотно и влажно обхватили его, а горячий, шершавый язык заскользил вокруг чувствительной уздечки и головки, Уилл проснулся.