Кришне скучно - пойте песни

После сваямвары было принято сразу играть свадьбу, но поскольку Драупади сильно изменилась, долго шла к матери своего жениха, чтобы получить благословение, церемония немного затянулась. Совсем чуть-чуть хотя бы потому, что царица Кунти велела сыновьям разделить милостыню на пятерых, а поскольку милостыней была сама Драупади, делить нужно было ее. И первым в очереди должен был быть Юдхиштхира. Во всех смыслах. Можно было бы и отказаться от унизительного брака с пятью мужчинами, Арджуна и сам не горел желанием брать в жены мужчину, которым стала Драупади, да и другие как-то так же не стремились в сомнительный брак, но выполнять материнский приказ было делом дхармы, как решил Юдхиштхира. Церемонию было решено провести без особой подготовки и даже присутствия гостей. Звать особо было некого, да и в таком деликатном деле, как брак шестерых мужчин, как решила царица Кунти, чем меньше глаз, тем лучше. Прибывший гонец из Панчала спустя день после того, как Драупади прибыла в хижину в лесу, привез весть о том, что царь на свадьбу не прибудет, принцесса Шикхандини и принц Дхриштадьюмна – тоже, но все шлют пожелания счастья и целую телегу подарков – драгоценностей, тканей, провизии и даже горшков с медом. - Церемонии не будет, - заявил Юдхиштхира, хорошо подумав. – Нельзя оскорбить богов подобным действием. Мы не будем обходить семь кругов вокруг очага, не будем связывать одежды и не будет никакого синдура. Осуществим брак по обряду гандхарвов. Сердце Драупади упало. Каждая девушка мечтала о красивой церемонии, о цветочных гирляндах, алом сари, золоте, мангалсутре и синдуре, наконец. Конечно, она слышала рассказы служанок и наставниц о том, что влюбленные, чей выбор не одобряли родители и общество, могли сбежать и пожениться по обряду гандхарвов, просто взяв друг друга в супруги лишь на словах перед мурти какого-нибудь божества, но Драупади все-таки была принцессой, с пышной сваямварой, она просто не могла подумать, что и ее сваямвара, ставшая позором для нее самой и для отца, и свадьба будут быстрыми, неловкими и тихими. А как же благословения? А как же целый дождь из лепестков цветов? А как же церемония вхождения в новый дом, подобно Дэви Лакшми? А что же дальше? Как она смогла бы жить сразу с пятью мужьями? Да что там с пятерыми – с одним-то как, если и она сама теперь мужчина? Драупади, уже готовая к чему угодно, кроме возвращения в Панчал к отцу, поежилась. Невесты всегда волнуются о своей репутации и внешности на свадьбе, но для нее все будет иначе – ни украшений, ни каджала, ни цветов в волосах. Да и волосы-то были короткими, что пугало даже больше мужской внешности. Драупади, как и любая женщина, гордилась своими волосами и тугой длинной косой, но Арджуна запретил заплетаться и украшать себя, подобно хиджре, и Драупади смирились. Но даже матушке Кунти, ставшей теперь матерью и для Драупади, захотелось уточнить детали такого брака. - Сыновья, - произнесла она, едва осознав, что велела сделать и как, - если вы не можете отказаться выполнять мой приказ, если вы готовы жениться на принцессе Панчала, каждый будет с ней ровно одну полную луну, после чего еще одну полную луну вы оба будете проводить в аскезах, чтобы очистить души и тела после… - она запнулась. Это дочери Кунти могла бы сказать, что, если уж ей предстоял бы такой брак, нужно было бы быть готовой очиститься после единения мужа и жены перед тем, как войти в новый брак с другим мужчиной и нести свои обязанности уже с ним, не сравнивая брак предыдущий с нынешним. Но поскольку речь шла о шести мужчинах, очищаться было некому и незачем. - Но брак - это не только быт, матушка, - возразила Драупади. – Это привычки двоих, беседы, мелочи, которые делают супругов единым целым. - И совместное ложе, - подвела итог Кунти. – Все верно, дочка. Ни ты, ни твои мужья не будут обсуждать брак каждого с тобой между собой. Никто из вас не будет спрашивать другого о том, что было между мужем и женой не в его месяц. У каждого из моих сыновей будет своя супружеская жизнь с Драупади. У Драупади же будет своя супружеская жизнь с каждым из вас, и вы не должны спрашивать у нее о другом браке. - Но, матушка, как же нам, мужчинам, делить ложе с мужчиной? – все-таки вмешался Арджуна. Кунти смутилась. Обычно такие вопросы сыновья задавали бы отцу, а мать стеснялась бы и даже запрещала подобные вопросы, но она и сама не знала ответ и не разбиралась даже в вопросе. В ее жизни просто не было ни единого момента с мужчиной, несмотря на то что она была матерью. Все ее дети были получены от дэвов благодаря мантре. - Мы делим ложе, как братья, - ответил Юдхиштхира, подумав. – Так же мы разделим ложе с Драупади. Сон рядом и будет являться нашей супружеской обязанностью. - Люблю поспать, - заявил простодушный Бхима. - И я буду первым, - добавил Юдхиштхира, взглянув на бледного Арджуну и испуганную Драупади. *** В хижине было достаточно места, чтобы разместились все, но Пандавы решили, что необходимо построить новую хижину, поменьше, чтобы там проводили время Драупади и ее муж, кому выпала бы очередь делить с ней ложе, поэтому они быстро возвели легкую хижину чуть вдалеке, чтобы не смущать супругов во время их… сна. Обряд гандхарвов прошел быстро и просто, Юдхиштхира первым назвал Драупади своей женой и уже к вечеру, получив благословения от матери и пожелания счастья от братьев, оба вошли в свой новый дом. Очага в доме не было, как не было и украшений, гирлянд цветов и даже горшка с водой. Это было просто место для сна, не более того. Для сна мужа и… и мужа, как решила Драупади. - Господин, где Вы ляжете? – поинтересовалась она тихо, сев на плетеную циновку из травы – подарок матери Кунти. - Здесь, - коротко ответил Юдхиштхира. – Думаю, будет правильно, если ты не будешь называть меня господином. Мои братья зовут меня по имени, ты тоже можешь. - Но это неправильно, господин, - возразила Драупади, смутившись и даже отвернувшись, когда Юдхиштхира просто лег на циновку и вытянулся во весь рост. – Вы мой муж, я – Ваша жена, жена не может звать мужа по имени. - Это сложно, я соглашусь, но для меня, моих братьев – твоих мужей, внешне ты тоже мужчина. Даже матушка понимает, что ты женщина в теле мужчины, у тебя душа женщины, сама суть женщины, мы не то, что мы видим, мы – гораздо большее, и хотя глаза можно обмануть, ощущения – нельзя. Что ты видишь? Драупади огляделась. Чуть вдалеке находилась хижина ее матушки и ее других мужей, здесь же прямо перед ней лежал ее старший, ее главный муж, причем уже развязывающий узел на дхоти. Драупади быстро отвела взгляд, смутившись еще сильнее. До свадьбы она уже спала в присутствии своего мужа Арджуны, но он даже не обратил на нее внимания, а она была слишком поглощена своим горем и обликом. Впрочем, ни Арджуна, ни его братья не раздевались перед сном. Найти объяснение этому она не могла по причине отсутствия наставника и опыта, но сейчас все было так, как должно было бы быть между мужем и женой… даже той, что на вид была мужчиной. Юдхиштхира не стеснялся ее, потому что для него она была мужчиной. И еще женой. Остальные так же не стали бы стесняться, потому что считали бы себя в праве ложиться спать с женой так, как было бы удобно. И ей стоило бы поступить так же, снять, наконец, сари, снять пояс, раздеться… но разве муж не должен был сделать это сам? - Но Вы зовете меня Драупади, господин, - тихо ответила она, глядя в сторону. – Вы считаете меня женщиной по имени Драупади. Как же я могу считать Вас кем-то, кроме как своим мужем, которого я не могу звать по имени? Юдхиштхира разделся и отложил дхоти в сторону, после чего осторожно прикоснулся к спине Драупади, но не для того, чтобы помочь ей размотать сари, а в жесте поддержки. - Это будет странный и необычный брак, Панчали, - прошептал он. – Но тебе придется привыкнуть. Люди будут осуждать нас, сторониться, даже проклинать. Люди никогда не примут такой брак. Ты знала об этом до обряда. Ты могла бы стать женой только для Арджуны… - Нет, господин, - Драупади повернулась к нему в испуге. – Вам и остальным Вашим братьям пришлось бы уйти в лес и стать аскетами, чтобы вымолить прощение за ослушание приказа матери. Это сделало бы несчастными сразу всех нас. Я не стала бы причиной распада семьи. Когда невеста входит в дом, она, подобно Дэви Лакшми, приносит удачу и счастье, она – богатство ее мужа, она – его удача и его гордость. Что это была бы за семья, если бы матушка плакала от горя разлуки с сыновьями? Что это была бы за семья, где братья были бы разделены из-за жен… - она запнулась и тихо заплакала. Ее могли считать женщиной, но ее муж был прав – сколько ни считай, внешность она не изменит. Все, чем Господь награждал мужчин, владеет теперь и она. И ее муж, коснувшись ее тела, ощутил бы то же самое, что было и у него самого. Стоило ли тешить себя надеждой стать собой, когда не было ясно, из-за чего, кто и как сделал ее другим человеком? Она могла родиться из огня, жить с огнем внутри, но этот огонь теперь горел в теле мужчины. Ей придется научиться быть мужчиной, а не просто пытаться себя вести, как мужчина. И если ее муж разделся перед сном, она тоже должна снять сари. Сама. И перестать стыдиться как мужа, так и саму себя. Драупади вытерла слезы и встала, стараясь не смотреть на Юдхиштхиру. Разматывать сари было просто, тем более что она уже после первой же ночи рядом с Арджуной надела его поудобнее. Ткань красивыми складками падала на землю, но, как показалось Драупади, сари было каким-то бесконечным, хотя она просто медлила, как могла. Но нет, ткань скользнула на землю и Драупади оказалась обнаженной. Она взглянула на мужа, но тот уже уснул или сделал вид, что уснул, чтобы не смущать ее взглядом. И тут она сделала то, чего не ожидала даже сама от себя – не присела, в смущении закрываясь тканью, не заплакала от стыда, не легла, свернувшись в комок – она стояла и разглядывала сама себя при свете тонкого серпа Чандра-дэва. Свое отражение она уже видела, но очень боялась рассмотреть свое тело, теперь же, решив, что ее муж прав и нужно как-то приспосабливаться даже к такой супружеской жизни, она оглядела себя и поняла, что ее тело так же красиво, каким было и до становления мужчиной, просто по-другому. И тут в ее голову пришла мысль, которую она приберегла только для себя – она никогда особо не разглядывала сама себя, когда была женщиной. То есть, ее интересовала красота ее лица, но свое тело так пристально она не видела и даже не трогала, как будто это было чем-то постыдным. Теперь же ей стало любопытно, чем таким одаривает Махадэв мужчин, за что общество считает их главными. Руки – сильные, красивые, с длинными пальцами и аккуратными ногтями. Тело – крепкое, с плоской грудью, жестким животом и с волосками. Ноги – длинные, бедра узкие. И лингам, который по какой-то причине отличается от лингама ее мужа Юдхиштхиры. Драупади впервые мысленно назвала мужа по имени и даже зажмурилась. Но ничего не произошло, небо не упало на землю, никто не обвинил ее в адхарме и даже не назвал развратницей. Но все же лингам Юдхиштхиры был мягким, небольшим, хотя даже таким – красивым, а вот Драупади уже держала в своей руке свой и он был длинным, упругим и чувствительным. Это-то и было самым странным. Находясь рядом с Арджуной, теперь уже ее третьим мужем, она не ощущала почти ничего, кроме страха. С мужем Юдхиштхирой все было чуть иначе, ее лингам наливался силой, но… Она вспомнила сына колесничего, что на ее сваямваре стал из воина – дэви, и вдруг ее лингам дернулся. Ее тело отреагировало на красоту женщины, которой стал шудра. Но он ей не нравился ни в каком своем виде! Она чуть не топнула ногой, но передумала. Как же тогда управляться с лингамом, если он не твердеет рядом с мужем Арджуной, но становится ваджрой при воспоминании о сыне колесничего? А почему тогда лингам почти так же реагирует на мужа Юдхиштхиру? Это что-то значит? Как мужчины в этом разбираются и как сделать так, чтобы лингам стал мягким? Было кое-что еще, на что она так же имела право. Муж должен был учить жену, наставлять, вести вперед. И пусть теперь она ближе к понятию мужа, чем жены, муж Юдхиштхира был старше ее, значит, он мог бы научить ее, если уж не как муж жену, то как мужчина – мужчину. И хотя Драупади запуталась окончательно в том, каков бы ее статус, кем ей приходились Пандавы и кем – она им, согласно обряду гандхарвов, они связали жизни вместе, как мужья и их жена. Пусть даже в мужском теле с непонятными органами, жившими какой-то своей жизнью отдельно от всего тела. - Муж мой, - шепотом позвала Драупади, присев рядом. – Господин… Юдхиштхира открыл глаза и посмотрел на нее. - Ложись спать, Панчали, - посоветовал он. - Я не могу, - качнула она головой. – Объясните, как сделать лингам мягким, как у Вас? Юдхиштхира проснулся окончательно и взглянул на проблему. Проблема была крепкой, как ваджра Индры. Пожалуй, он мог бы сказать, что даже крепче, чем у Бхимы. Лингамы Юдхиштхиру совершенно не интересовали, если только не были шивалингамами, но органы у братьев он видел и не раз, так что сравнить все-таки мог. Ну, и еще он точно знал, как бороться с искушением ночной майи, когда не помогали даже мантры. Но как объяснить это мужчине, который стал таковым внезапно, до этого являясь женщиной, не знал даже он. Впрочем, подумал Юдхиштхира, теперь они женаты, пусть и так странно, а все, что происходит между мужем и женой… даже такой странной, это семейное дело. Раз матушка приказала ему быть первым, ему и придется всему учить жену… даже такую странную и такому странному действию. - Мантры не помогут, если ты пробовала, - заметил он. – Даже аскезы не помогут. У юношей это случается ночами, когда дэвы напускают майю и во снах являются апсары. Лингам выпускает на волю семя сам. Но бывает и так, что лингам крепнет днем, тогда мужчина отвлекается работой. - А ночью и не во сне? – полюбопытствовала Драупади, лингам которой начал подрагивать даже от рассказа мужа. - Ночью с женой начинаются любовные игры, - все так же терпеливо ответил Юдхиштхира. – Но бывает и так, что мужчина не женился, а лингам крепнет. Тогда мужчины ищут успокоения с дэвадаси, храмовыми женщинами. - А если дэвадаси далеко? – уточнила Драупади. – Как здесь и сейчас. Что же тогда делать? Юдхиштхира на короткий миг закрыл глаза и помолился Махадэву о терпении. Это была его обязанность, как мужа, ввести жену в новый мир чувственных удовольствий, но как тут вводить, когда жена – это мужчина? Бхиме повезло хотя бы с ракшаси – они вводились так громко и бурно, что лес трясся и матушка краснела от смущения. Ракшаси хоть и была женщиной, но нравом отличалась от целомудренных человеческих женщин. Но принцесса – другое дело. Или уже нет? Юдхиштхира аккуратно уложил Драупади на циновку и провел ладонью по ее животу, не решившись касаться ни лица, ни груди. Будь Драупади женщиной, он нашел бы, что сделать, чтобы расслабить ее, как целовать, как ласкать, но… Лингам рядом с его пальцами дрогнул и увлажнился. - Когда муж ложится с женой, сперва он ласкает ее, стремясь расслабить, - прошептал Юдхиштхира. – Он нежно касается губами ее губ, ее шеи, груди, ладонью гладит ее живот, а потом опускает руку к ее йони и касается пальцами жемчужины у ее грота. Но у тебя есть лингам, поэтому я покажу тебе, как мужчина может сделать ваджру мягким маслом быстрее мантр. С этими словами он пальцем коснулся темного лотосного бутона на длинном стебле, размазав по нему влагу и услышав тихий стон Драупади. Решив больше ничего не говорить, чтобы не смущать ее, он продолжил касаться бутона то одним пальцем, то несколькими, после чего обхватил его ладонью и провел ею по стеблю. Стон стал громче. Два спелых ореха под длинным стволом напряглись и подтянулись. Юдхиштхира опустил руку ниже и приподнял их, но сразу же вернулся к стеблю лотоса, продолжив его ласкать. И странное дело – его собственное тело отреагировало на наслаждение мужчины перед ним. Юдхиштхира ощутил, как его лингам начал крепнуть и наливаться силой, несмотря на то что лежавший мужчина был Юдхиштхире не интересен, как жена, муж или брат. Это было адхармой – испытывать влечение к мужчине, не являясь любителем подобного, но телу было все равно. Чем дольше Юдхиштхира ласкал Драупади, тем сильнее креп его собственный лингам, но когда Драупади вдруг приподнялась, распахнув глаза, протянула руку и прикоснулась к лингаму Юдхиштхиры, случилось то, что в обществе не одобрялось. Семя пролилось не в йони. У обоих. *** Это было похоже на сбивание масла и еще на скачку на лошади, поняла Драупади, чувствуя, как от ласки мужа сбивается ее дыхание и как бьется сердце. Это было… сладко. Слаще меда и ладду. Слаще любой сладости. Тело, мужское ли, женское, пело от удовольствия и хотело еще и еще, больше и больше. Драупади стало все равно, кто она, потому что если так приятно было ей, как же тогда должно было бы быть приятно мужу? Но Юдхиштхира не прикасался к себе. Значит, это было обязанностью жены. Или же ее правом. С трудом собрав мысли воедино от нарастающего жара, она протянула руку и коснулась горячего лингама мужа. Если мужчины испытывают такое чувство, формирующееся внизу живота, туго скручивающееся, а потом разом раскручивающееся и выплескивающееся, если у них так сбивается дыхание, так перехватывает горло, так двигаются бедра, что тогда могут испытывать женщины, у которых нет лингама? Неужели, женщины не могут испытывать такого сладкого чувства и такой легкости потом? Драупади на миг зажмурилась, ощущая толчки семени, но открыла глаза и увидела выражение чистого блаженства на лице мужа. Но, увы, блаженства, смешанного с отчаянием. Муж Юдхиштхира видел перед собой мужчину и только Махадэв знает, почему его тело хотело испытывать удовольствие с мужчиной. Драупади так захотелось, чтобы ее обняли, чтобы губы обжег жаркий поцелуй, но Юдхиштхира вытер руку о циновку и, поблагодарив Драупади за помощь, пожелав ей доброй ночи, закрыл глаза, сразу же уснув. Драупади почему-то и самой захотелось спать. Она ощутила упадок сил, как будто с семенем из нее исторглась и энергия, ей захотелось поплакать от жалости к себе, от ощущения своей ненужности, но усталость взяла свое, и она уснула, прижавшись боком к мужу. *** Утром все было иначе. Сама Драупади считала себя полноправной женой, женщиной, а не девушкой, пусть и немного не так, как было бы, будь она действительно женщиной. Но Юдхиштхира ни словом, ни взглядом не дал понять, что недоволен женой, наоборот, без смущения позвал ее омыть тело в ближайшей реке, даже засмеялся, когда она начала плескаться безо всякого стеснения, на миг забыв, что она обнажена, что муж тоже без одежды, что они одинаковые, пусть и ощущают себя по-разному. Уже на берегу, как бы Драупади не старалась, она не могла не думать о том, что если теперь все будет так с мужем Юдхиштхирой, как же тогда будет с мужем Бхимой и остальными мужьями? Если теперь это будет зваться супружеской обязанностью, она согласна, но что будет, если другие мужья не захотят даже прикоснуться к ней? Что если Арджуна, которого она так ждала и кто победил в сваямваре, даже не взглянет на нее? Неужели она никогда не ощутит объятий? Неужели ее никогда не коснутся любящие губы мужа? Арджуна на нее даже смотреть не хотел, Бхима старался накормить, во взгляде Накулы была ревность, а Сахадэва и вовсе отворачивался в смущении. Придется выполнять приказ матушки и подстраиваться под каждого в свое время. Она будет нести свои обязанности в полной мере, а мужья будут выполнять свои, как смогут. И если только Юдхиштхира когда-нибудь поцелует ее, это и будет для нее счастьем. *** Юдхиштхира готов был совершить какую угодно аскезу, лишь бы перестать думать о ночи. Ум был встревожен, как пчелы в улье, в который залез голодный Бхима. Юдхиштхира понимал, что делал и с кем, глаза видели только молодого мужчину, красивого, возбужденного, но все же мужчину, а сердце говорило, что это женщина. Хуже всего было то, что лингам не видел вообще ничего, но ласки мужской руки были куда приятнее, чем прикосновение своей руки просто, чтобы придержать лингам для оправления потребностей. И тело… тело каким-то образом чувствовало, что хочет соединиться с тем, что было перед ним. Но куда? Как? И не было ли это адхармой? И если матушка запретила обсуждать семейную жизнь одного с другими, значит, младшие братья могут не понять такого интереса Драупади и ударить ее. Юдхиштхира облился холодным потом, несмотря на жару. Бхима может вспылить от удивления, но бить… нет, он не станет бить жену, пусть даже и мужчину. Арджуна скорее просто уснет рядом. Его и во дворце интересовали только служанки, но никак не слуги. Накула может и принять любовную игру, но, зная характер младшего брата, Юдхиштхира почему-то был уверен, что Накула как раз будет оценивать красоту мужского тела жены и сравнивать ее со своим. И, возможно, опустится до оскорблений из ревности. А как бы все воспринял Сахадэва, Юдхиштхира даже не хотел думать. Самый младший брат был скрытным, задумчивым, слишком послушным старшим и даже Накуле, чтобы выразить свое мнение. Мнения, конечно, были, но первыми всегда говорили старшие, младшие же вынуждены были просто принимать решения и подчиняться. Но стал бы Сахадэва вообще ложиться рядом с Драупади или предпочел бы ночную медитацию где-то вне дома? Или сказал бы, что его плотские удовольствия вообще не интересуют? Ведь даже в ракшасьем лесу Сахадэва ни на кого не смотрел, предпочитая быть рядом с матушкой. Накула же как всегда наслаждался любованием самого на себя и любованием на себя со стороны ракшаси, впрочем, не забывая и о заботах о матушке. *** Как ни странно, утро молодой семьи началось так же, как и предыдущий вечер. С привычных хлопот. Матушка Кунти готовила завтрак, Драупади ей помогала, мужчины занимались кто охотой, кто доработкой дома для семейной пары, кто сбором ягод, добычей глины для лепки горшков или, как Накула – разбором даров из Панчала. Семья решила, что украшения для принцессы частично пойдут на закупку еды и одежды, потому как дхоти мужчин порядком поизносились, а новому члену семьи нужны были свои, сари решили оставить только одну пару, чтобы Драупади не было совсем уж невыносимо начинать мириться со своим новым телом так быстро и привыкать постепенно, а душистые притирания, масла и прочее было решено просто продать за ненадобностью. Драупади думала, что больше всего ей будет жаль расставаться с красивыми вещами, к которым она привыкла во дворце, но все оказалось проще. Украшения перестали давить на грудь, которой теперь и не было, каждое движение перестало быть тщательно выверенным как раз из-за того, что больше ничего и почти нигде не мешалось, уши не оттягивали массивные серьги, а что до того, что на руках и ногах не звенели браслеты, так матушка Кунти легко обходилась без них годами и не печалилась. Но без сари, просто в дхоти, Драупади ходить пока не могла из-за стыда. Умом она понимала, что стыдиться нечего и ее мужья были такими же, как она, но разум женщины не мог смириться с потерей женских прелестей, поэтому она хоть и намотала сари в первое утро после свадьбы, но уже не стремясь к красоте, а выбрав практичность, для удобства передвижения, соорудив себе из куска ткани подобие дхоти и тщательно обвязав грудь. Но, как заметил Накула, все же стоило ослабить такую перетяжку, потому как даже дышать стало сложновато. И хотя Накула даже не прикоснулся к ней, Драупади и сама сообразила, что ее открытая грудь никого не смутит и не оскорбит. Больше того, явившийся с тушей оленя Арджуна предложил поучиться у него стрельбе из лука, а Бхима, раздобывший целую вязанку бананов, сунул в руки Драупади самодельную булаву из камня. И Драупади, решившая, что умрет, если ее поднимет, все же не умерла. Булава оказалась тяжелой, но все-таки немного поднялась от земли, вызвав бурный восторг у Бхимы, который посоветовал жене начать с чего-то малого, с поднятия камней, например, и даже вызвался начать тренировать ее. Драупади растерялась, потому как была не готова к тому, что мужья примут ее не как жену и хранительницу домашнего уюта, а как одного из своих, но не как брата. Как кого-то большего, родного, почитаемого, но не совсем жену… И можно ли было сказать, что Драупади подумала о себе, как о муже для своих мужей? *** Кунти было немного горько от вида невестки. Красотой молодой мужчина очаровал бы любую дэви… если б сам таковой не являлся, но ум у Драупади были типично женским, хватким, острым и огненным. По какой-то причине, о которой Кунти не хотела даже думать, вышедшая утром Драупади не плакала, не смущалась и даже не прятала глаза. Она была счастлива. А вот сын Юдхиштхира был задумчив, хотя и не сказал, что такого произошло ночью. Кунти могла лишь гадать, как двое мужчин ее провели, если даже Хидимби, жена Бхимы, после брачной ночи была тиха и задумчива, хотя потом выходила из их дома такой довольной, что Кунти только улыбалась, изредка слыша по ночам рычание и шлепки. Семья у ее второго сына оказалась странной, но если сын был счастлив, то и мать испытывала радость. А старший сын на вопрос Кунти, все ли в порядке, заверил, что все именно так, как есть, но в подробности пускаться не стал. Еще больше Кунти удивилась, когда Драупади молча начала помогать по дому, готовить завтрак, мести пол от налетевшего за ночь сора, поддерживать огонь в очаге, а потом, видимо, забыв о том, что она женщина, самостоятельно принесла огромный ворох веток, который приносили обычно мужчины. Так же, как показалось Кунти, забыв, что она женщина, Драупади взяла самый большой горшок и сходила к ручью, принеся горшок доверху наполненным водой. Кунти никогда не поднимала такую тяжесть, но Драупади, явно находившаяся глубоко в своих мыслях, о таком даже не задумалась, однако, когда Кунти сказала ей об этом, Драупади чуть не уронила камень, который принесла для очага уже в своем доме. Выходило, что самой Кунти нужно было перестать думать о невестке, как о женщине, и начинать считать ее зятем? Но такой адхармы люди бы просто не поняли. Никто из мужчин не выходил замуж за мужчину. Даже хиджры. Люди осудили бы Драупади за ее пятерых мужей, что было бы говорить и даже думать о том, что она и сама была теперь мужчиной. Больше того, Агнимукх, имя, которое дали Драупади сыновья, категорически не шло такому молодому красивому мужчине, как подумала Кунти. То есть, очень даже подходило, но оно было мужским. Наконец, Кунти просто посчитала лишним заботиться о правильности имен и названий. Уже к обеду, когда сыновья сели за трапезу, Кунти поняла, что ей совершенно не важно, сын Драупади или дочь. Он… она… Драупади будет дочерью, будет носить свое имя, делать все, что захочет, жить с мужьями, как сможет, а общество всегда нашло бы, как оскорбить и унизить что мужчину, что женщину. И тут у Кунти заболело сердце от далеких воспоминаний о ее собственном поступке ради репутации ее самой и ее отца. Пусть она и была очень молода, но уже в таком возрасте она понимала, что, получив бесценный дар, о котором молятся другие женщины, она сама просто выбросила его в реку. Выбросила, отказалась… но никогда не забывала о нем. *** - Держи ровнее, - услышала Кунти голос Арджуны на улице. – Спину ровнее, локоть ниже. Видишь цель? - Вижу, - ответил ему голос Драупади. - Учти направление ветра, который изменит полет стрелы… - Кунти все-таки вышла и увидела, что ее третий сын учит жену стрельбе из лука. Драупади стояла в боевой стойке, чуть согнув колени, крепко держа лук одной рукой, натягивая тетиву и зажмурив один глаз, пока Арджуна, стоя сзади, придерживал ее руки своими. – Чуть развернись, - продолжил Арджуна. – А теперь стреляй. Стрела попала четко в ствол дерева, чем вызвала какую-то совершенно не женскую скромную радость у Драупади, которая начала прыгать, как маленький мальчик, которым когда-то был и сам Арджуна, так же в свой первый урок с отцом начавший радоваться первой удаче. - Поздравляю, дочка! - засмеялась Кунти. – Ты станешь лучником, как Арджуна. - Верно, - поддержал Бхима, появившись с Юдхиштхирой из-за дома. – Но к булаве Драупади совершенно не готова, как и к мечу, и топору. А с копьем она вообще не справилась, - добавил он и громко засмеялся. - Муж Бхима, - заметила Драупади с улыбкой, - копье должно быть мне по росту, только поэтому я не смогла с ним управиться. Меч и топор не для меня, а булава слишком тяжела. - А я поддержу Драупади, - согласился сидевший на стволе большого поваленного дерева Накула. – У каждого из нас свое оружие, которым мы владеем в совершенстве. Может быть, Драупади лучше подобрать кинжал? - Муж Накула, кинжалы пригодятся только тогда, когда враг встанет напротив меня, - качнула головой Драупади. – Лук мне нравится удобством и легкостью. - Это ты пока так говоришь, - улыбнулся Юдхиштхира. – Поупражняешься с ним пару лет, натрешь мозоли, тогда поймешь, что копье куда удобнее и может послужить даже посохом. А пока тебе действительно пригодится кинжал. Кунти засмеялась, услышав простую речь своих сыновей и их жены. То, о чем она думала, чего боялась, решилось само собой. Драупади даже в мужском облике была для сыновей Кунти женой, женщиной, а сама Драупади, нарушив все приличия, называла мужей по именам. Кунти даже удивилась тому, как легко ее дети нарушили законы и порядки ради удобства. Для матери было гораздо важнее, что они нашли общий язык, стали настоящей семьей, заботились друг о друге, а что до злых языков – так они были всегда и всегда же будут. И саму Кунти осуждают за то, что ее дети не от самого царя Панду, и ее детей называют незаконнорожденными, хотя Панду принял всех детей, данных богами, как своих. Сердце матери снова дало о себе знать болью от давнего воспоминания. Если бы она могла сказать тогда мужу о том, что у нее есть еще один сын, дар Сурья-дэва, прекрасный мальчик с золотыми серьгами и золотым же доспехом… Панду бы принял и его своим сыном. Но едва она собралась с мыслями, как муж ее покинул, а когда вернулся, то был уже не один, а с новой женой, Мадри. Сказать правду при другой женщине Кунти уже не могла и ее это глодало каждый день. Если бы только у нее был хоть один шанс все исправить, если бы только она сразу сказала мужу о сыне, если бы только он понял… а он бы понял, потому что не было в мире человека праведнее Панду, но… Но хотя бы ее дети и дети Мадри будут счастливы. И не беда, если в этом странном браке у ее сыновей не будет детей. Бхима уже стал отцом, дадут боги, и остальные женятся еще не раз. Будут и сыновья, и дочери, династия Куру продолжится. - Дочка, лук должен быть удобным для тебя, - сказала она, подойдя к Драупади и коснувшись ладонью ее лица. – Арджуна поможет тебе вырезать его из нужного дерева, но только поможет. Ты сделаешь его сама. А кинжал сделаете вы все вместе. Ответом ей был сияющий счастьем взгляд молодого мужчины.