Кришне скучно - пойте песни

Дурьодхана гнал лошадей так, что Карне казалось, будто они летят над землей. На все вопросы юврадж предпочитал либо отмалчиваться, либо отвечал односложно. Хочется побыстрее вернуться в Хастинапур. Хочется просто уехать отсюда подальше. Спать не мог, есть не мог, думал, что с этим Васудевой Кришной небезопасно и вообще, вся Бхарата знает, что этот развратник делает с порядочными дэви. Нет, друг, это не про тебя, но мало ли… Еще и мамашри сыпал соль на рану и говорил о том, что тебе, друг Карна, нужно будет втереться к нему в доверие. Карна понял, что Дурьодхана был категорически против какого бы то ни было куда бы то ни было втирания к Кришне. Это было выше его сил и терпения – даже просто знать, что Карна будет так далеко и не с тем, кому можно было бы доверять. Наконец, они выехали к реке и Дурьодхана остановил колесницу, переведя дух, как будто сам бежал подальше от царя Двараки. - Заночуем здесь, - решил он, - потом вернемся в Панчал. - В Панчал? – переспросил Карна. - Друг Ашваттхама может помочь с твоим проклятьем, - покивал Дурьодхана, распрягая коней и отводя их к воде за поводья. – Он сын брахмана. Может, и гуру Дрона присоединится, если Ашваттхама не сможет. - Не уверен, что он захочет, - качнул головой Карна. - Ашваттхама его очень попросит. Дрона поил своего сына в детстве рисовой мукой в воде, а не молоком, так что Ашваттхама за одно только это получит все, что захочет. Возьмешь лошадей? Хочу освежиться. Карна принял поводья и отвел коней к берегу, к траве, которую можно было им пощипать, а Дурьодхана, быстро скинув дхоти и украшения, стрелой влетел в воду и сразу нырнул. Карна проводил его взглядом и чуть нахмурился. В этой реке жило чудовище или кто-то заколдованный, друг рисковал попасть к нему на зуб… но Дурьодхана быстро вышел на берег, встряхивая волосами и прыгая на одной ноге, чтобы вылить воду из уха. Следующим отправился купаться сам Карна, но тоже никого не побеспокоил. И от этого почему-то стало тошно. Вряд ли чудовище убили. Может, уплыло само? Может, нашло самку, если было самцом, или наоборот, и отправилось к морю? Или погибло. Или что-то еще. Карна поймал большую рыбину, разделал ее, оставил рыбью голову на берегу, но чудовище все равно не появилось. Спать легли уже поздно, а до этого Дурьодхана рассказывал, как его мучил мамашри своими предположениями о том, как бы Карна узнавал слабые места в Двараке, как бы очаровывал самого Кришну и царя Балараму, как бы втирался в доверие к царице Рукмини, как бы обольщал слуг и стражников, и мрачнел с каждой новой подробностью. - Он тебя не тронул? – наконец, глядя на реку, спросил юврадж. - Кришна? Нет, конечно, - заверил Карна, не став уточнять, как и при каких обстоятельствах он все-таки трогал. Друг и так был на нервах. – Но… - Я так и знал! – Дурьодхана вдруг вскочил на ноги и нервно заходил из стороны в сторону. – Он все-таки тебя трогал? Убью его! На куски порву! Как я только… - Друг, успокойся, - Карна тоже встал и встал перед принцем, прекратив его метания. – Кришна не сделал ничего дурного. Я побывал в Индра-локе. Меня похитил Индра-дэв и, наверное, собирался сделать одной из своих апсар. - Индра? – округлил глаза Дурьодхана. – Апсар? Друг, ты не перегрелся? - Нет. Я там был. И мне не понравилось. И именно поэтому я обрезал волосы прямо там. Дурьодхана оглядел его, как будто впервые увидел. То ли он в самом деле не обращал внимания на такие мелочи, то ли его взор действительно был каким-то иным, но Карна не увидел ни тени понимания в глазах друга. Для ювраджа Карна по-прежнему был и считался мужчиной, с волосами или без, в сари или дхоти, или даже без одежды. Дурьодхана никак не отреагировал на обнаженное тело Карны, когда тот купался. Он даже не смотрел. Или же смотрел, но не видел. Или видел, но воспринимал все как-то иначе, не как Кришна. Дурьодхана протянул руку к волосам Карны и приподнял прядь, только сообразив, что до этого у женского тела Карны была толстая коса. - Отрастут, - пожал он плечами, после чего притянул Карну в объятия. – Чуть с ума не сошел, честное слово, - выдал он. – У тебя хоть и есть серьги и доспех, но все равно было тревожно. - Как за Духшалу? – Карна для успокоения совести погладил спину друга и отодвинулся. - Духшалу? Нет. Причем тут Духшала? Как за тебя. Ты какой-то худой. Ты вообще ел? Я после сваямвары этой принцессы только отъехал, тут мамашри со своими речами… я обратно и вернулся. Поехал к Ашваттхаме, сказал ему, что тебя Кришна увез, что мне надо самых быстрых коней и припасов, твой лук захватил и сразу в дорогу. Бери манго. Стоило бы рассказать ему подробности, но времени было жалко. А потом еще и гуру Дрона подошел, сказал, что правильно тебя боги наказали, а эту панчалийку – избавили от греха. Много он понимает! Ты ешь. Там еще горшок с маслом. Надеюсь, не испортилось. Так вот. Ты, значит, наказан, а эта принцесса – безгрешна, ну, я и не выдержал. Он мне хоть и гуру, но… В общем, Ашваттхама его сам остановил, сказав, что в тебе и грехов-то нет, а этой надменной женщине впору аскезы совершать, чтобы после твоего унижения отмыться. Правильно ее наказали. Узнать бы, кто, я б этому дэву, асуру или ракшасу устроил бы царскую пуджу. Ты ешь. Бери еще манго. Нет. Я не буду. И рыбу не хочу. Кусок в горло не лезет. Я бы молока привез, но оно бы испортилось. Ладно, давай манго. Там еще халва есть, будешь? Карна внимал торопливым речам друга и оттаивал душой. Тело все еще испытывало жгучую потребность в удовлетворении, даже вода реки не помогала остудить этот раджас, но слова друга успокаивали разум. Дурьодхана волновался не за себя, оставшегося без защиты, а за друга, который хоть и мог постоять за себя, но был без своего лука, а для воина – это настоящая проблема. Вдруг бы на него напал Пандав? Дух этого проклятого Арджуны, например. Карна поежился. Если сказать, что Пандавы живы, Дурьодхана загонит лошадей до самого Панчала, чтобы снарядить поиски. Пандавов было не жалко, но их мать, царица Кунти, тоже могла пострадать. И все же нужно было рассказать. - Друг, Пандавы живы. Ты видел их на сваямваре как брахманов. Принцессу выиграл Арджуна. Дурьодхана замер с недоеденным манго у рта. - Живы? – повторил он. – Ну, и бхут с ними, - через миг решил он, продолжив есть. – Вернемся в Панчал, скажу другу Ашваттхаме, что… - Нет, друг, - перебил Карна. – Послушай. Мы уже достаточно натворили адхармы. И ты прав, бхут с ними, с Пандавами, провались они в Нараку, но ты мог сжечь невинную женщину, царицу Кунти. В чем ее вина? В том, что она мать этих грешников? Дурьодхана, так нельзя. Подумай сам, а если бы Пандавы захотели убить тебя вместе с царицей Гандхари только за то, что она твоя мать? Их нужно вернуть в Хастинапур живыми. Дурьодхана выслушал Карну, но только пожал плечами. - Их можно вернуть и мертвыми, но ты прав, их мать, про которую и так говорят, что она прижила детей не от царя Панду, все-таки не виновата. Неизвестно же, являются ли ее младшие дети, то есть, Накула с Сахадэвой, вообще царского рода. Она-то могла зачать Святошу, Обжору и этого любимчика гуру Дроны от Панду, но вот Накула и Сахадэва, сыновья царицы Мадри, могут быть и не от ее мужа. Впрочем, праведная у них мать или нет, это меня не касается. Хочешь вернуть их живыми – вернутся живыми. Может, ты и прав. Лучше держать врагов поблизости, чтобы, если что, вовремя их убить. Карна поежился и качнул головой. - Ты не будешь никого из них убивать. Если придется, это сделаю я. Но прошу тебя, не слушай царя Гандхара. Он отравляет твой разум ядом подозрений и ненависти, а ты можешь испачкать руки в крови братьев. Я им никто, и, если придется, я убью каждого из них. Но не ты. Дурьодхана покивал и сунул в руки Карны очередной плод манго. *** До Панчала добрались быстро. Сын Дроны почему-то тоже не удивился, увидев изменившегося Карну. Его не смутило ни тело с его прелестями, ни ставшие слишком короткими для дэви волосы, ни голос, ни прежняя сила и золотой доспех, который появился, стоило только Ашваттхаме нацелить в грудь Карны лук со стрелой просто для того, чтобы удостовериться в том, что перед ним именно Ангарадж, а не дэви. Карна почему-то даже не удивился такому приему. Сын Дроны был на какой-то своей волне, отчасти сам по себе, отчасти же на стороне ювраджа, но пытливому уму сына брахмана нужно было во всем убедиться самому. И, убедившись в том, что Карна – это Карна, Ашваттхама с чувством обнял друга. Однако же, долго объятия не продлились. Дурьодхана потребовал коней для смены своих и одного для Карны, чтобы поехать в лес за Пандавами. - Если нужна стража, только скажи, - предложил Ашваттхама. - Не надо, - Дурьодхана даже поморщился. – Со мной моя булава, у Карны его лук. Что нам сделают эти грязные Пандавы? Камнями забросают? - Я тоже могу поехать, - снова предложил Ашваттхама, но Дурьодхана отказался. - Не стоит. Мало ли, что замыслит Друпада, если тебя не будет на месте. Он и так опозорен своей нечестивой дочерью, ставшей мужчиной, Махадэв его знает, на что он пойдет, если ты покинешь трон своей части царства. Мы с Карной управимся вдвоем. Заодно посмотрим, как там поживает эта гордая принцесса, ставшая принцем, - он хохотнул, довольный собой. Ашваттхама только улыбнулся. Карна же улыбаться не стал. *** На душе махаратхи было тревожно. Где-то в глубине ее рождалось желание вернуться в тот лес, к Кришне, обнять его, ощутить тепло и нежность, но, с другой стороны, Карна не имел понятия, почему ему этого хочется. И хочется ли это ему, как мужчине, или же как женщине. Для него почему-то это стало особо важно и именно это грызло его изнутри. Дурьодхана торопился поймать Пандавов, которые хоть и не скрывались, но наверняка замышляли подлость и ответ за свое не сожжение. - Друг, только не трогай их, – снова напомнил Карна, когда колесница въехала в лес спустя несколько дней. - Ла-а-адно, - протянул Дурьодхана, выискивая глазами тропу в то время, как Карна на своем белом жеребце двигался чуть в стороне. - И эту надменную принцессу тоже. - Ла-а-адно. - И царицу Кунти. - Ла-а-адно. Я же уже тебе пообещал никого не тронуть, но могу изменить свое решение, если они рискнут тронуть меня. Или тебя. А за тебя я их просто убью. Карна поежился. Ощущение какой-то опасности буквально шло по пятам, хотя в этом лесу не могло быть ни ракшасов, ни якшей, ни даже разбойников. Ну, какие разбойники в лесу Панчала, когда неподалеку Ашваттхама? *** Колесница подъехала почти к хижине, Дурьодхана сразу подтянулся, готовый к нападению, но ничего не произошло. На него никто не бросился, в него не полетели стрелы или камни, никто даже не начал кричать. И это было странно. Карна спешился с коня и снял с плеча лук. Что-то было не так. Пели птицы, светило солнце, но в воздухе витало напряжение. - Дурьодхана? – из хижины вышла царица Кунти, совершенно спокойно взглянув на принца. – Что ты здесь делаешь? - Мое почтение, царица-мать, - Дурьодхана сошел с колесницы и сложил руки в знак приветствия. - Всех благ, сын, - Кунти подняла руку, благословляя его, и вопросительно взглянула на Карну, но не задала ни единого вопроса. - Мы прибыли сюда, чтобы забрать Вас в Хастинапур, царица, - продолжил Дурьодхана. – Вас и Ваших сыновей. - Но для чего? – удивилась Кунти. – Там мы никому не нужны. Или ты хочешь убить нас? Ответить Дурьодхана не успел. На него с ревом откуда-то из-за деревьев понесся Бхима, вооружившись огромным камнем. За могучим сыном Панду бежали остальные его братья и один молодой мужчина. - Дурьодхана! – взревел Бхима на бегу, но споткнулся о здоровенный корень и рухнул на землю, выпустив камень из рук. Вот оно! Карна и Дурьодхана замерли, глядя на то, как огромный валун полетел куда-то в сторону хижины… и царицы Кунти. - Друг, держи! – Карна сообразил быстрее Дурьодханы, сунул ему в руки Виджаю и бросился вперед, наперерез камню, сбив Кунти с ног, повалив ее за землю и закрыв ее собой. Можно было бы, конечно, призвать стрелу мантрой, но это было бы долго. Стоило только ощутить опасность, как на теле появился золотой доспех, в который с гулом ударился камень, разбившийся на сотни осколков, ни один из которых даже не коснулся тела лежащей под Карной женщины. Но один оцарапал его шею, и крошечная капля крови упала на лицо безмерно удивленной Кунти. Всего лишь удивленной, но не напуганной. - Матушка! – услышали все голоса Юдхиштхиры и Арджуны. Бхима все еще лежал на земле и ему помогали подняться Накула с Сахадэвой. Дурьодхана и вовсе замер на месте, сжимая в руке лук. Карна разогнулся и опустил глаза. Никто не мог безнаказанно даже прикасаться к женщине, тем более – к царице. За такую дерзость могли и казнить. Вот только сделать это было просто некому, и если бы не мгновенная реакция Карны, прикасаться пришлось бы только к стопам мертвой царицы на ее погребальном костре. - Простите, царица-мать, - извинился Карна, не поднимая глаз. – Вы не пострадали? - Нет, сын, - тихо ответила она, глядя на него глазами, полными слез, после чего протянула руку к его шее и стерла каплю крови. – Ты поранился, рану нужно промыть. - Это мелочь, царица-мать, - ответил Карна, оглядев ее и заметив крошечную ранку на ее ноге. – Это Вам нужна помощь. Вы поранили ногу. Позвольте, я перевяжу рану, - он сорвал с себя сари, порвав его на лоскуты, и, встав на колени, быстро перевязал ногу женщины. – Это моя вина, я должен был защитить Вас, но… - Я наступила на шишку, - еле слышно прошептала Кунти, встав без помощи Карны и бросившись ему на шею. – Карна! Сын мой! *** Можно было бы обмануть глаза, потому что Кунти увидела красивейшую из девушек верхом на белом жеребце в компании принца Дурьодханы в колеснице, но нельзя было обмануть материнское сердце. По какой причине ее сын принял облик прекрасной девушки, Кунти было неизвестно, хотя она подумала, что у облика ее невестки Драупади были одни корни. Не было понятно и то, почему Карна едва прикрыл грудь, но не узнать его было невозможно. Этот лук на нежном плече, эта стать, дерзость взгляда и даже поза – все говорило о том, что перед Кунти мужчина. Не просто мужчина – воин. Она слышала рассказ Драупади о том, что Ангарадж стал девушкой, но даже помыслить не могла, что его красота мужчины, красота сына Сурья-дэва, стала красотой дэви, солнцеподобной и блистательной. Она хотела подойти к сыну, измученная мыслями о нем, чтобы обнять, прижать к груди, чтобы открыть ему свою страшную тайну, уже не важно, что это услышал бы Дурьодхана, но даже она никак не могла ожидать того, что ушедшие за ветками и едой сыновья так быстро появятся и что Бхима уронит огромный камень. Кунти даже не успела испугаться, не успела понять, что могла погибнуть от руки своего сына, как ее старший, едва взглянув на летевший камень, сорвался с места и закрыл ее собой. Кунти ослепил жар и блеск золота на его теле, теперь принадлежащем хрупкой дэви, но даже если бы Карна лишился своего доспеха, мать узнала бы его в любом облике. А когда он, поранившись сам, встал на колени и прикоснулся к ее стопе, перевязывая рану, она не сдержала слез и эмоций. Будь что будет, если небо поразит ее на месте, она выдержит, если разверзнется земля и поглотит ее – она примет и это, но прикосновение рук сына к стопам матери – это величайшее из почтений, какое только сын может ей оказать. И Кунти прижала его к себе, больше не сдерживая ни слез, ни слов. Она услышала крики сыновей, громкий голос невестки, но сама слышала только дыхание сына рядом со своим ухом, ощущала только тепло его кожи на своей, мягкость его волос под своими ладонями. Остальное стало совсем неважно. *** - Матушка! - Матушка, Вы в порядке? - Матушка, простите, я не думал… - Бхима, ты чуть не убил маму! О чем ты только думал! - Это он, это сын колесничего! Я говорила, что он так выглядит! - Но я же извинился. - Зачем ты вообще нес этот камень? У нас уже есть очаг. - Наш недостаточно крепкий. - Муж Юдхиштхира, прикажите этому сыну колесничего убрать руки от матушки! - Брат, что мама сказала? - Зачем нам еще один камень для очага? - Для второго очага. - Такой огромный? И что Драупади стала бы делать с таким камнем? - Я бы выдолбил в нем отверстие. - Муж Арджуна, что Вы молчите? - И чем? Кулаком? Ты же чуть не убил маму! Юдхиштхира в священном ужасе оглядывал мать и юную дэви, которую уже видел на сваямваре в Панчале. Дэви, которую мать обнимала и называла своим сыном. Дэви, которой был Ангарадж Карна. Даже в зной полудня Юдхиштхира ощутил холод снегов Кайлаша. Он никогда не осмелился бы задать матери такой вопрос, но помимо обета всегда говорить только правду, он чувствовал сокрытую правду матери. Он видел ее слезы, ее боль каждый раз, когда Арджуна вспоминал сына колесничего. Он слышал боль в ее словах всегда, когда Бхима оскорблял его. Наконец, сам Юдхиштхира чувствовал беспокойство, когда замечал, как матери трудно даже дышать, когда Карну унижали. А ведь сам Юдхиштхира тоже говорил, что сыну колесничего не место ни в гурукуле Дроны, ни на арене Хастинапура. Он гнал этого человека, основываясь на законах варны. Он просто не знал… Юдхиштхира очнулся, слыша перепалку Арджуны с Бхимой и стон матери, обнимающей Карну. Майя или нет, но нельзя было спросить об этом, не унизив мать перед неправедным принцем Хастинапура. - И это меня называют жестоким?! – возмутился Дурьодхана, тоже отмерев. – Бхима, ты ума лишился? - Дурьодхана! – немедленно заорал тот, но Юдхиштхира поднял руку, останавливая перепалку. - Брат Дурьодхана, зачем ты приехал? – обратился он к тому. - Чтобы забрать вас во дворец, но, вижу, вам и здесь нормально живется, - ответил Дурьодхана, оглядываясь. – Что за люди, а! Друг Карна, твой конь убежал. Придется ехать всем в одной колеснице. - Я не поеду с сыном колесничего! - немедленно возмутилась Драупади. – Не после того, как он унизил меня… - Да и пошла ты… - вырвалось у Дурьодханы, - …пешком. Пандавы, собирайте свои пожитки! - Да как ты смеешь! – Арджуна вышел вперед. - Тихо! – громко и коротко приказал Юдхиштхира, не выдержав новых склок. Его братья тут же притихли, а Дурьодхана громко фыркнул, оглядев Драупади с головы до ног и обратно. - Хиджра, - пробормотал он. - Развратник, - не осталась в долгу Драупади. - Помолчите оба, - еще тише, но с явной угрозой в голосе, приказал Юдхиштхира. – Матушка, Вы в порядке? – обратился он к Кунти. – Бхима не хотел причинить Вам вред, но мы все испугались приезда брата Дурьодханы и… - Карны, - закончила за него Кунти, оглаживая лицо сына ладонями и плача. - Э… царица Кунти, - Дурьодхана первым заметил, что доспех начал исчезать с тела друга и поспешил сорвать с себя дупатту, чтобы прикрыть грудь Карны, хотя ни сам Карна, ни Кунти этого даже не заметили. - Простите, царица-мать, - Карна все же отодвинулся, хмуря брови и отводя глаза. – Я… - Все хорошо, сын, - заверила Кунти, убрав руки от его лица и вытирая свои слезы. – Ты спас меня, а ведь я… - но горло как будто сдавило, правда так и не смогла выйти наружу, как и дыхание. Царица потеряла сознание, упав в руки растерявшегося Карны. *** Царицу погрузили в колесницу под шипение Драупади и зубоскальство Бхимы. Арджуна же глаз не сводил с Карны. Накула не мог решить, куда смотреть – на матушку, которую Бхима поднимал на руки и относил в колесницу, на разгневанную Драупади или на дэви, красотой затмевавшую всех богинь разом. Сахадэва же смотрел только на Карну. Был ли это Ангарадж или нет, было неизвестно, но как дэви - это была прекраснейшая из женщин, небесная апсара, пленительная Лакшми, лотосоокая Парвати и сияющая Сарасвати, что гораздо больше воспламеняло плоть, чем даже красота Драупади в ее мужском облике. Если бы можно было выбирать жену, Арджуна и близнецы выбрали бы эту солнцеликую дэви, а не Драупади, ставшую женой для всех пятерых. Это Юдхиштхира каждое утро выходил из своей хижины счастливым настолько, настолько мог быть при таком странном браке, Бхима и вовсе не представлял того, что делать с женой, которая как бы и не жена, Арджуна с близнецами вообще думать о таком не желали. Но вот с такой дэви хотел бы жить каждый из них. Хотя как эта красавица могла быть Ангараджем, было совершенно непонятно. И как она могла находиться рядом с Дурьодханой, не рискуя своей репутацией, было еще более непонятно. Но в одном трое младших Пандавов согласились – невероятная красавица была желаннее любой дэви даже с такими короткими волосами, как у мужчины. Разум отказывался понимать, что эта дэви – их враг, поскольку глаза видели только тонкий стан дэви, ее упругую высокую грудь и крутые бедра. *** Дурьодхана изнервничался, пока царицу-мать грузили в колесницу. Бхима делал это так, как будто нес хрупкую вазу, пока младшие суетились, подкладывая Кунти под голову свои тряпки, что служили им одеждой. Дурьодхана даже не стал смотреть, как там укладывают царицу. Его взгляд приковывали глаза старшего Пандава, пристально смотревшего на Карну, и ненавистного Арджуны, который пожирал глазами стан Карны, как будто он был обмазан медом. Это нервировало. Бхима, эта масса мышц, жестокости, скудоумия и обжорства, не обратил на Карну никакого внимания, что даже радовало, Накула выглядел так, как будто получил кулаком в живот и никак не мог вздохнуть, Сахадэва как и всегда молча таращил глаза, но Арджуна и Юдхиштхира глаз с Карны не сводили. И если Юдхиштхира выглядел скорее ошеломленным и даже почему-то напуганным, то Арджуна кусал и облизывал губы совершенно бесстыдным образом. - Даже не думай, - пригрозил Дурьодхана, когда Арджуна протянул руку к спине Карны, как раз осматривавшего Кунти на наличие других ран. – Руки переломаю. - Но я только… - попытался тот оправдаться. - Убью, - еще короче предупредил Дурьодхана, продемонстрировав Пандаву кулак. - Арджуна, помоги братьям собрать все вещи, - попросил Юдхиштхира, прервав явную адхарму, и подходя к колеснице ближе. – Ангарадж? – обратился он к Карне, и тот немедленно повернул голову. - Да? Дурьодхана нахмурился еще больше. Что-то в глазах старшего Пандава было опасным, как будто Святоша собирался вытащить из-за спины копье и пронзить грудь Карны. Конечно, копья у Пандава не было, а если и было, то в хижине, да и пронзать он бы никого не стал, но глаза были слишком внимательными и как будто напуганными какой-то мыслью. Пока Бхима и младшие Пандавы носили свои тряпки и нехитрые запасы, Юдхиштхира стоял рядом с колесницей и как будто о чем-то напряженно думал под шипение хиджры в сари, которой являлась принцесса Панчала. И эта принцесса Дурьодхану нервировала куда больше, чем даже жадный взгляд Арджуны и странный – Юдхиштхиры. Дурьодхана отвлекся всего на миг, когда Бхима, этот громила с мозгами гриба, попытался засунуть в колесницу какой-то огромный пустой горшок, который упал и разбился. Хиджра молнией метнулась к Карне и выхватила из-за пояса короткий кинжал, попытавшись напасть на Карну со спины, но вдруг случилось то, чего никто не ожидал. Разумеется, спина тут же покрылась золотым доспехом, защитив Карну, но с неба прямо в лицо хиджры ударил сноп света от солнца, на миг ослепив всех присутствующих, а когда Карна в удивлении обернулся, Дурьодхана, уже проморгавшись, спрыгнул на землю и схватил завизжавшего хиджру на шею, намеревавшись ее свернуть. - Ты! Ты мерзкий подлый червяк! – заорал Дурьодхана. – Ты посмел напасть со спины! Я убью тебя! - Нет, брат Дурьодхана! – закричал Юдхиштхира, мотая головой и почти ничего не видя. – Не трогай ее! Это моя жена! Я несу ответственность за все совершенное ей! - Дурьодхана! – взревел ослепший Бхима, бросаясь в другую сторону, вытянув руки вперед. - Юдхиштхира! Панчали! – Арджуна проморгался и пришел в себя быстрее прочих, увидев, как принц Хастинапура душит уже захрипевшую Драупади. И хотя с момента нападения прошел миг, на этот раз Карна не успел отреагировать быстро. Удара он не почувствовал, но увидел слепящий свет солнца, услышал крик друга и хрип той, что хотела ударить со спины. И пусть Драупади теперь была мужчиной, Карна не мог бы допустить ее смерти от рук разгневанного Дурьодханы. - Друг, - обратился к взбешенному Дурьодхане Карна. – Друг, не надо. Отпусти его… ее. Принцесса Панчала была надменной гордячкой, а стала убийцей, - произнес Карна, когда Дурьодхана с брезгливостью отшвырнул ее на землю. – Что скажет Ваш отец, царь Друпада? – спросил он у выпучившей глаза и залившейся слезами Драупади. - Ты пожалеешь, сын колесничего, - зашипела та, всхлипывая. – Ты обезьяна, отрастившая гриву льва! Ты дэвадаси! Дурьодхана замахнулся снова, но его руку перехватил даже не Карна – Юдхиштхира. - Ударь меня, - тихо произнес он. – Не бей ее. Бей меня. Дурьодхана вырвал свою руку из слабого захвата и толкнул Юдхиштхиру ладонью в грудь. - Сам разбирайся со своей глупой женой. Она пойдет пешком позади всех. - Ты наказываешь женщину, брат, - так же тихо напомнил Юдхиштхира. - Я не накажу ее так, как она того заслуживает, - возразил Дурьодхана. - Ею овладела ревность, ты это знаешь и сам, - ответил Юдхиштхира. – Ты это видишь. Ты видишь все так, как есть на самом деле. Ты видишь своего друга мужчиной, а Драупади – женщиной. - Мой друг и есть мужчина! – повысил голос Дурьодхана. Юдхиштхира только кивнул, снова прикоснувшись к руке брата и взглянув ему в глаза. - Выслушай меня, брат. Все может быть еще сложнее, чем есть сейчас. Я не знаю причин, по которым Ангарадж и Драупади перестали быть собой внешне, но я думаю, Ангарадж наш… - И слушать не желаю, - перебил его Дурьодхана, обернувшись к Карне. – Трогаемся, друг? Не хочу больше собирать эти объедки со стола Пандавов. Карна, смотревший только на Драупади, сошел с колесницы и взял свой лук. - Пусть едет с тобой, - решил он, кивая на принцессу. – Кто-то должен присматривать за царицей. Я пойду с Пандавами. - Нет, ты не пойдешь с моими мужьями! – взъярилась Драупади, топнув ногой. – Муж Юдхиштхира, разве ты не понимаешь, что скажут люди, увидев, как с принцами идет бесстыдная развратница? Муж Арджуна, разве ты не видишь унижения для себя, когда женщина несет лук, а ты идешь безоружным? - Это не мой лук, - Арджуна пожал плечами. – Пусть несет, если хочет. Ее право. - Муж Бхима, разве это справедливо – идти рядом с раздетой женщиной, когда я, ваша жена, еду с другим мужчиной? - Можешь идти пешком, - заявил успокоившийся Бхима. - Ты поедешь в колеснице, - решил за всех Юдхиштхира, отобрав у нее кинжал и взглянув на Карну, которому пешие прогулки не причиняли неудобств, в отличие от лишь слегка привыкшей к долгим путешествиям и нагрузкам принцессы. – Ангарадж, позвольте мне предложить Вам сари, чтобы… - он запнулся, увидев мрачный взгляд, направленный на него. – Как Вам будет удобно, - закончил Юдхиштхира, поняв, что этим сари Карна его же и удавил бы за такое оскорбление. Самого Юдхиштхиру женские прелести дэви не заинтересовали. Братья могли держать себя в руках, но то, что Юдхиштхира понял, навеки отвадило бы даже любвеобильного Арджуну от этой красавицы. Осталось только дождаться, когда бы матушка пришла в себя, и задать ей волнующий вопрос… если бы только дхармой было велено сыну спросить у матери о подобном.