Кришне скучно - пойте песни

Кунти очнулась на удивление быстро, но как будто погрузилась в себя, почти не реагируя на заботу Драупади. Колесница ехала не спеша, хотя Дурьодхану так и подмывало придать коням бодрости и поехать быстрее, чтобы эти проклятые Пандавы бежали за ним, но с Пандавами шел и Карна, а его бросить с Пандавам было небезопасно. Скорее, для Пандавов, чем для самого Карны, но Дурьодхана даже помыслить бы не смог, чтобы друг оказался в окружении врагов хоть с луком, хоть без него. И не Бхима был опасен своей силой и неразумностью, не Арджуна с его горячностью и даже не близнецы. Юдхиштхира. Старший Пандав смотрел на Карну так, как будто он разом стал не то мурти Махадэва, не то злобным ракшасом. Дурьодхана даже устал крутить головой вперед-назад, чтобы следить и за дорогой, и за Пандавом. Бхима шел за колесницей легко, рядом с ним шли Накула и Сахадэва, позади них шел Арджуна, а следом – сам Юдхиштхира, слегка притормаживающий шаг, чтобы равняться с Карной, который замыкал шествие, неся на плече Виджаю. Ночь, встретившая процессию, прошла спокойно, Пандавы расположились по одну сторону от колесницы вместе с царицей и Драупади, Дурьодхана с Карной – по другую. Но Юдхиштхира опять полез не в свое дело. - Вот, возьмите, Ангарадж, - он протянул Карне манго, второе предлагая Дурьодхане. - Не нужны нам твои объедки, - зарычал Дурьодхана, чуть не ударив Пандава по руке, но Карна был иного мнения, молча кивнув и приняв подношение под ворчание Дурьодханы, но, когда Юдхиштхира ушел к своим, манго было отложено в сторону. – Думаешь, они хотят тебя отравить? Выброси его. - Не знаю, чего они хотят, но едва ли моей смерти, - возразил Карна. – Положи в колесницу, пусть сами едят. - Лучше выбросить. - Не стоит. Я предложил им часть добычи, она чистая, а будут они есть или нет – меня не касается. Я же есть предложенное ими точно не стану. Дурьодхана ловко бросил плод к пожиткам Пандавов в колеснице, не став спорить. Карна был прав – Пандавы могли собирать или ловить что угодно, но их подношений никто не ждал, зато Карна, убив большого оленя, разделил тушу так, чтобы все могли наесться и оставить пищи в дорогу. Или же выбросить, если бы царица, ее сыновья и невестка не стали бы есть. Мясо было не только пищей для людей, но и могло помочь голодным животным. И странное дело, Кунти и Юдхиштхира приняли дар с благодарностью, Пандав так и вовсе чуть не упал на колени перед Карной – Дурьодхана это заметил, но прочие только молча выразили благодарность кивком. Но не Юдхиштхира. Что с ним стало не так и почему он так смотрел на Карну, Дурьодхана не хотел бы даже думать. Еще меньше он думал только о Драупади, заявившей, что не будет есть ни куска от предложенного сыном колесничего. И ни уговоры царицы, ни упрашивание Юдхиштхиры не помогли убедить гордую принцессу в том, что ее жизни ничто не угрожало. Карне же и вовсе не было до нее дела. *** Как начать разговор с матерью, Юдхиштхира не знал, как не знал, стоило ли и при других ее сыновьях. Даже думать о том, о чем Юдхиштхира лишь догадывалось, означало позор для любой женщины. Могли ли праведная дэви хотеть избавиться от ребенка, тем более, от сына, а ведь именно об этом старший из Пандавов и думал. Матушка называла сыном как своего сына, так и сыновей царицы Мадри, и даже сыновей царицы Гандхари. Так было положено. Но что-то в ней менялось, когда она смотрела на Ангараджа, когда называла сыном его, когда назвала его сыном при ее же сыновьях. Это не могло быть ошибкой – матушка действительно считала его сыном. Но чьим на самом деле? Карна был старше Юдхиштхиры, значит, его матерью могла быть любая царица, его отцом мог быть любой царь, а в том, что Ангарадж действительно был царского рода, сомневаться было бы неразумно. Может, он и был воспитан шудрами, но едва ли у кого-то из них могли быть такие серьги и доспехи, как у Ангараджа. Могла ли жена колесничего выпросить себе в качестве дара такого сына? Мог ли любой бог дать шудре сына, подобного богу? И даже Драупади подтвердила, что уже не в первый раз сына колесничего так защищает Сурья-дэв своими лучами, ослепляя его врагов. Карна, конечно, носил тилаку преданного Сурья-дэва, но ведь и сами Пандавы меняли свои тилаки, чтобы их не узнали. Карна мог быть кем угодно, мог оказаться и родным братом Васудевы Кришны, но Юдхиштхира почему-то так не думал. О семье Кришны знали все. Рожденный у плененных царя и царицы, Кришна воспитывался в семье пастухов, но, когда подрос, оставил приемных родителей, чтобы вернуть свободу настоящим. И хотя Кришна по рождению был царского рода и больше не виделся с приемными родителями, он любил одинаково обеих мам и обоих отцов. Могло ли быть так, что и Карна был в такой же ситуации? Невозможно было бы просто закрыть глаза на поведение матери по отношению к Карне. Это было что-то очень глубоко личное, матушка смотрела на Ангараджа так же, как на своих детей, с такой же любовью, но в ее взгляде на Карну была боль и вина, хотя матушке не за что было винить себя. Мог ли Карна оказаться сыном какой-то принцессы, которая получила его, как прасад от божества? Матушка могла это знать и хранить страшную тайну все эти годы, боясь опозорить ту, что наверняка уже стала царицей… а могло быть и того страшнее. Матушка могла оказаться матерью Карны, его родной матерью, по какой-то причине разлученной с ним и никогда о таком даже не думавшей. Юдхиштхира ощутил боль где-то глубоко внутри, снова взглянув на лицо матери. Если все так, если все настолько сложно, ее нельзя о таком спрашивать. Для женщины это был бы позор, для невестки династии Куру это был бы удар. И за меньшее начинаются войны. Не хватало еще войны внутри династии. - Ты задумчив, сын, - обратилась к нему сама Кунти. - Матушка, есть вопрос, который мне хочется задать, но я не знаю, с чего начать, - тихо ответил Юдхиштхира, глядя на младших братьев, которые ухаживали за Драупади и собирали траву для ночлега. - Я знаю, что ты хочешь спросить, - успокоила его Кунти, - но прошу, не говори ничего, - из ее глаз покатились слезы и Юдхиштхира замолчал. Ответа он не получил, но мать своими слезами сказала больше, чем могла бы ответить словами. Карна был ей очень дорог. Быть может, какая-то дэви передала своего сына матушке, чтобы скрыть свой грех, а матушка передала его семье колесничего? Но могло бы такое случиться? И если бы случилось, стала бы матушка так убиваться? Разве стала бы называть совершенно чужого ей ребенка сыном? Или… Юдхиштхира посмотрел на лицо матери, заметившей Карну, зачем-то взошедшего на колесницу и что-то искавшего там. Матушка выглядела так, как будто смотрела на самого любимого человека на свете. На сына. На своего сына. Потому что такой взгляд Юдхиштхира видел направленным на себя, на Бхиму и Арджуну. Когда была жива матушка Мадри, матушка точно так же смотрела на Накулу и Сахадэву, когда царицы Мадри не стало, когда умер и отец, матушка смотрела так на ставших сиротами близнецов – с тревогой, любовью и болью. Она стала им единственной матерью, дала любовь и тепло своих рук. Она всегда обнимала их во сне, позволяла обнимать себя, клала с собой в центре, а старшие должны были защищать младших. В глазах матери Юдхиштхира увидел тоску – она хотела бы, чтобы вся семья была рядом, но Карна остался ночевать с Дурьодханой по другую сторону колесницы. Рядом, но все же так невыносимо далеко… Юдхиштхира взглянул на мать, и она повернула к нему голову, молча кивнув его мыслям, как будто зная, что было у сына в голове и на сердце. Он даже не смог открыть рот, чтобы переспросить, чтобы уточнить, правильно ли он все понял – матушка закивала и тихо расплакалась, пряча лицо в ладонях. Юдхиштхира обнял ее и позволил плакать на своей груди. Младшие братья были слишком заняты, чтобы заметить это. *** До Хастинапура путь был неблизким, дни проходили в молчании, когда Кунти как будто смотрела вглубь себя, Драупади - куда угодно, но не на своих мужей, Дурьодхана – только вперед на дорогу, а младшие Пандавы – друг на друга. Юдхиштхира же смотрел под ноги, не решаясь поднять голову, чтобы увидеть лицо матери, убитой горем и стыдом, лицо жены, горевшее огнем гнева, но еще больше – лицо старшего брата, который даже ни о чем не догадывался и смотрел по сторонам. Когда же до царства остался день, царица попросила остановить колесницу. - Дальше мы не поедем, сын Дурьодхана, - сказала она, сойдя с колесницы и отойдя к сыновьям. - Как это? – удивился Дурьодхана. – А где же Вы останетесь? Здесь? - Что случилось, друг? – спросил подошедший Карна. – Царица-мать, почему Вы не хотите в Хастинапур? Там ничто не будет угрожать ни Вам, ни Вашим сыновьям. - Моим сыновьям там угрожает бесчестье, Карна, - ответила Кунти. – И моей невестке – тоже. Люди не примут жену моих сыновей – одну на пятерых, но больше они не примут только то, что их жена выглядит, как мужчина. Что скажет царь Дхритараштра? Что скажет Великий Бхишма? Для династии Куру это будет несмываемый позор. Карна нахмурил брови, чем вызвал очарованный вздох Арджуны. - Друг, может быть, царица права? – обратился Карна к Дурьодхане, отведя его чуть в сторону. – Люди этого не примут. Люди не приняли бы и одну жену пятерых мужчин, а здесь шестеро мужчин в одном браке. - Шри Рама принял бы, - отмахнулся Дурьодхана. – Чем Великий Бхишма лучше его? - Шри Рама отправил Дэви Ситу в огонь, чтобы удостовериться в ее чистоте, - напомнил Карна. – Ты желаешь отправить царицу и принцессу в костер? Если бы можно было понять, в чем причина такого вида у принцессы и у меня, возможно, нашлось бы средство все вернуть на свое место. - Ашваттхама не смог понять это вместе с гуру Дроной, - начал загибать пальцы Дурьодхана. – Мамашри не смог, Кришна – тоже. - Но наверняка мог бы риши Дурваса, – напомнил Карна. – Может быть, стоило доехать до Двараки? - Не с этим распутником Кришной, - заявил Дурьодхана. – И вообще, друг, людям только дай повод – они уж найдут, над чем зубоскалить. Одна жена или пять, один муж или десять. Всегда найдется кто-то, кто скажет, что и одна жена некрасива, и десять – слишком много, и… и это, - он махнул рукой в сторону Драупади, стоявшей рядом с Бхимой, Арджуной и Сахадэвой, пока Юдхиштхира с Накулой находились рядом с колесницей. - Но, друг, я тоже не выгляжу, как мужчина, - заметил Карна. – Я не могу показаться таким на глаза матери и отца. Что мне им сказать? Как быть? Стать дочерью и выйти замуж? - Через мой труп! - оскорбился Дурьодхана. – И что делать? Доставить царицу и ее выводок во дворец, и бросить невестку династии Куру здесь с тобой? Даже не думай, - прервал он все возражения. – Ты просил никого не трогать, я не трону. И мы приедем все вместе или пусть остаются здесь и катятся в Нараку со своей принцессой. - И с матерью? – тихо уточнил Карна. – Мне нет дела до Пандавов, пусть хоть здесь живут со своей развратной женой, хоть где-то еще, но если останутся они, останется и царица-мать. Друг, она женщина, она невестка династии Куру, она твоя тетя. Неужели ты не проявишь милосердие к ней? - Я уже проявляю, как только могу, - ответил Дурьодхана. – И что мне делать? Доставить ее насильно туда и построить Пандавам с их хиджрой ашрам тут? - Смотрите, кто-то едет! – прервал их диалог голос Накулы. На дороге, ведущей в Хастинапур, действительно кто-то ехал. Две легкие повозки и двое конников. - Поздно, - заворчал Дурьодхана, поняв, что он-то точно поедет во дворец, хочется ему или нет. *** Видура даже не удивился, когда из Двараки прямо на его окно в покоях прилетела белая голубка с письмом от царя Баларамы, в котором говорилось, что нужно бы встретить царицу Кунти, ее сыновей, ее невестку и Ангараджа Карну в определенный день и даже час около Хастинапура, причем захватить с собой все необходимое, чтобы проводить царицу, принцев, принцессу Панчала и Ангараджа со всеми почестями по улицам царства. Учитывая тот факт, что царь Гандхара, в одиночестве вернувшийся из Панчала, уже успел со вкусом и в подробностях рассказать всем и каждому, как на сваямваре была унижена принцесса Драупади, Видура сделал выводы, что ожидать можно было бы чего угодно. Когда он пересказал новости Великому Бхишме, тот только тяжко вздохнул и свел брови, заявив, что наверняка во всем виноват принц Дурьодхана, а Пандавы пострадали за дхарму, хотя на вопрос о том, готов ли Владыка принял невесткой молодого мужчину, Бхишма не ответил, заявив, что ему немедленно нужно поговорить со своей матерью, Дэви Гангой. Что же касалось царя Дхритараштры, то ему было безразлично, что там случилось с Пандавами, принцессой и отчасти с Карной, новость о котором была так расписана в письме от царя Баларамы, что Видура чуть не промыл глаза водой из Ганги. Впрочем, и это было удивительнее всего, новость услышала царица Гнадхари и изъявила желание немедленно принять новую невестку, будь она хоть ракшаси, хоть якшини или веталой. - Но царица, принцесса Панчала не ветала, а мужчина, - поправил Видура. - Даже если он хиджра, он все равно член семьи, - возразила Гандхари. – Арджуна кшатрий, значит, его жена кшатрани. - А Ангарадж теперь женщина, - убито напомнил Видура. – Царь Баларама пишет, что по красоте с ним… с ней… не сравнится ни одна апсара. Знать не хочу, почему. - Если он дорог моему сыну Дурьодхане, пусть выглядит, как угодно, - ответила царица. - А если они решат пожениться? – уточнил царь. - Всех благ им, - коротко ответила царица и приказала служанкам готовить лучшие ткани и украшения для всех женщин по рождению и после проклятья. *** Вторую весть прислал сокол Ашваттхамы спустя день после голубя Баларамы. Сокол нашел гулявшего в саду царя Гандхара и опустился перед ним на землю. Новости были - одна лучше другой. Шакуни поспешил на встречу с царем Дхритараштрой и своей сестрой. *** - Что они сделали? – переспросила царица Гандхари. – Женились впятером? На мужчине? - Так и есть, дорогая сестра, - усмехнулся Шакуни. – Царь Ашваттхама написал, что его стражники видели хижину Пандавов и их самих с молодым мужчиной, которого они звали женой и обращались по имени Драупади. - А моя сестра, царица Кунти? Она приняла Драупади невесткой? - Так и есть, дорогая сестра. Царица-мать назвала бесстыжего хиджру дочкой. - Но ты говорил, что это Арджуна победил в сваямваре. - Верно. Победил один, а трофей разделили пятеро. - Брат, а что же мой сын Дурьодхана? - Дурьодхана не потерял стыдливость, Гандхари. И хотя он общается с Ангараджем Карной, ставшим краше любой принцессы, Дэви и апсары, между ними нет никаких связей, кроме дружеских. Но Ангарадж все же не отличается целомудрием. Его видели в компании Васудевы Кришны, известного сластолюбца, о котором ходят разные слухи. И Ангарадж не спешил прикрыть свою красоту сари, расхаживая только в одних дхоти перед мужчиной. Гандхари издала протяжный стон и без сил опустилась на пол. Она приняла бы и то, что сын решил бы жениться на Карне, и то, что сыновья Кунти, ее названной сестры, женились впятером на мужчине, судя по новостям, красивом и любящим носить сари, но чтобы невестка династии Куру ходила только в дхоти – это было невыносимо. О Карне и так ходили слухи о том, что красотой махаратхи восхищались все слуги, служанки и даже некоторые принцессы. Если Карна стал девушкой и расхаживал, подобно апсаре, ему пришлось бы применять лук и стрелы, чтобы защищать свою честь от желающих взять его в жены. Почему-то Гандхари нисколько не сомневалась, что Карна смог бы унизить и даже убить всех, кто бы покусился на его красоту, но, во-первых, царица не хотела лишаться своих слуг и своего народа, а во-вторых, понимала, что сын Дурьодхана не стал бы стоять в стороне и сам женился бы на Карне. И вместе с этим возникала почти такая же проблема, как и с беременностью самой Гандхари. Если у нее родился кусок плоти, который пришлось делить и выращивать в горшках, что бы тогда могло родиться от брака Дурьодханы и Карны, о котором шептались, будто он сын какого-то дэва, если у сына колесничего откуда-то взялся неснимаемый золотой доспех и золотые серьги? У гуру Дроны же родился сын с алмазом во лбу, а что воспроизвел бы Карна, если бы даже смог? Царице очень захотелось срочно помолиться Махадэву и попросить милости образумить Дурьодхану не жениться на сыне колесничего, пусть бы даже он стал самой прекрасной девушкой из всех. *** Видура ехал в повозке, представляя себе всех племянников, царицу Кунти и принцессу Панчала в самых радужных мечтах, хотя, когда он подъехал ближе, мечты разбились о жестокую явь. Царица была уставшей, Пандавы – грязными, заросшими волосами, с бородами до пояса и босыми, принцесса, а в молодом хиджре в алом сари Видура узнал бы только дочь Друпады, была миловидной, даже красивой, но небритой, с короткими волосами и без синдура в волосах. Но хуже всего стало при взгляде на юную красавицу с лукой на плече. Если это был Карна, а это точно был он, потому что этот лук мог поднять только Ангарадж, в таком виде его в город пускать было нельзя по очень многим причинам. Во-первых, дэви была нереально красива, чем явно вызывала гнев хиджры и интерес принца Арджуны. Во-вторых, принц Дурьодхана назвал дэви другом и в упор не видел ни высокой упругой груди, едва скрытой дупаттой самого же Дурьодханы, ни тонкой талии, ни умопомрачительных бедер в одних дхоти, ни даже обрезанных волос, какие у приличной дэви просто не могли быть, если только она не была наказана за распутство. В-третьих, сам Видура ощутил тяжесть в чреслах от одного лишь взгляда на губы красавицы и на ее подобные лепесткам лотоса очи без каджала и прочей косметики. Если бы такую девушку пустили в город, все мужчины, включая женатых, потеряли бы покой и сон. Прав был царь Баларама, описав Ангараджа, как пленительную апсару. Но даже такой апсаре в Хастинапур было просто нельзя. Даже как жене принца Дурьодханы. - Ан… а… - запнулся он, не сводя с нее глаз и забыв даже поприветствовать царицу. - Мое почтение, министр Видура, - красавица первой склонилась перед ним и коснулась кончиками пальцев его ног. - Всех благ, доч… дэ… Ангарадж, - ответил Видура, облизнув губы, но все же собравшись. – Мое почтение, царица Кунти, - вспомнил он о своих обязанностях и начал приветствовать всех остальных. Когда с церемониями было покончено, он сообщил, что в повозках есть все необходимое для того, чтобы привести себя в порядок, переодеться и украсить себя драгоценностями, как было бы положено членам царской семьи. - Здесь рядом река, чтобы вы приняли омовение перед тем, как войти в город с достоинством, а во дворце вас всех уже ждут слуги и служанки, - сказал Видура, глядя то на Кунти, то на какого-то нервного Арджуну. - Сыновья, дочка, ступайте к реке, - распорядилась Кунти, не став задавать никаких вопросов, понимая, что в ее нынешнем жалком виде народ никогда не примет ни ее, ни принцев, и если ей было давно уже все равно, как она выглядит, Юдхиштхира обязан выглядеть достойно своего положения. - Юврадж, царица Гандхари шлет Вам благословения и еду для всех на оставшийся путь, - обратился Видура к Дурьодхане. – Вторая повозка нагружена дарами для поддержания сил. Ваш отец, царь Дхритараштра шлет Вам так же коней, чтобы Вы… - Друг, ты слышал? – обрадовался Дурьодхана, перебив министра. – Наконец-то, нормально въедем в город, как воины, а не как… - Прошу прощения, юврадж, - Видура даже приосанился, - но Ангарадж не может въехать в город… в подобном виде. Прошу прощения, Ангарадж, - и Видура поклонился. - Я и не собирался, - кивнул Карна, чем вызвал возмущение у друга. - Что значит, не собирался? Ты что, останешься здесь? Либо мы едем все вместе, либо можете передать отцу и матушке, что я во дворец никогда не вернусь, - приказал он Видуре. Министр был бы только рад этому обстоятельству, но вмешалась царица Кунти. - Если Ангарадж остается, я тоже не вернусь в Хастинапур. Пусть мои сыновья вернутся одни. - Но, царица, они Вас одну не оставят, - испугался Видура, поняв, что счастье было так недолго. – Что я скажу царице Гандхари, которая уже ждет Вас? - Что я осталась по своей воле. - Нет, царица-мать, - обратился к ней Карна. – Не беспокойтесь за меня. Вы должны быть со своей семьей, Вы… Договорить он не смог. Со стороны реки донесся раскатистый хохот Бхимы, судя по всему, кого-то вдохновенно топившего и весьма довольного этим, следом же донеслись голоса Накулы и Арджуны, а через миг – визг того, кто считал себя женщиной, уже таковой не являясь. Карна улыбнулся и покачал головой. Дурьодхана закатил глаза. Видура сглотнул вставший в горле комок. Все трое поняли, что пять Пандавов или шесть – уже не важно, но все вместе они будут бедствием куда более опасным, чем даже небесной красоты апсара-Карна. Но Кунти была иного мнения. - Нет, сын Карна, мы войдем в город вместе или вместе останемся здесь. Дурьодхана положил на плечо Карны ладонь. - Друг Карна, наши судьбы связаны. Если решишь остаться, останусь и я. И пусть Святоша подавится короной Хастинапура, - добавил он тише. - Но кем я войду в город, друг Дурьодхана? – Карна снова покачал головой уже без улыбки. – Куда мне идти? - Во дворец, - коротко ответил Дурьодхана. – Мамашри пусть говорит, что хочет, царь ты или не царь, с короной или без нее, ты мой друг. Ты воин, ты великий воин! - А что скажет Великий Бхишма, увидев меня? - Что ему самому не мешало бы жениться. Друг, даже если дедушка будет кричать, что все это адхарма, пусть полюбуется сперва на жену своих обожаемых племянников. Простите, царица, но это гадко и неправильно. Я не про то, что Ваши сыновья женились на хиджре – против хиджр я как раз-то ничего не имею, их благословил сам Шри Рама, но впятером жениться на одной… одном… Что люди скажут? Ладно бы на женщине, но на хиджре – впятером. Зачем вообще надо было на нем жениться? Жили бы как братья. - Нет, друг, - рассудил Карна. – Хиджра или нет, а это принцесса, которую выиграл на сваямваре Арджуна. Он уже в Панчале стал ее мужем. Кунти промолчала, не став говорить о своей вине в приказе сыновьям. Если Видура выехал навстречу, он точно знал, когда и где их искать, значит, кто-то уже донес во дворец о том, как прошла сваямвара. И если девушку выиграл победитель, тогда обязана была быть и свадьба. Драупади в любом случае уже являлась женой для Арджуны, а что до остальных… Кунти почему-то была уверена, что Видура и про это узнал. Но дело было даже не в Драупади. - Все у них не слава Махадэву, - заворчал Дурьодхана, махнув рукой. – Но ты все равно едешь со мной. Карна только тяжело вздохнул. *** После омовения и приведения себя в порядок, Пандавы стали выглядеть иначе. Хотя лишь внешне, как заметил Карна, разглядывая их. Накула и Сахадэва почти не изменились с тех пор, как Карна их впервые увидел на арене Хастинапура. Все такой же гордый от осознания своей красоты Накула и серьезный Сахадэва. Арджуна стал не только чище, но и младше без бороды и грязных волос. Бхима выглядел одинаково что грязным, что чистым, что с бородой, что без нее, но Юдхиштхира выглядел просто больным и по какой-то причине Карне это не понравилось. Впрочем, ему не было дела ни до одного Пандава, ни до всех. Лекари Хастинапура быстро вылечат старшего Пандава и он снова будет строить козни против Дурьодханы. Самому Карне же хотелось только омыться и переодеться, как и Дурьодхане, который бросил Видуру умасливать сладкими речами царицу и ее выводок, и отправился купаться, захватив царские одежды и украшения для себя и Карны. *** Когда оба наплавались и переоделись, вернувшись к остальным, Бхима уже привычно набивал рот едой, периодически подкармливая близнецов, Арджуна ел с рук царицы Кунти, а Юдхиштхира, стоило только Карне приблизиться, вскочил на ноги. - Уймись, Святоша, - процедил Дурьодхана, решив, что Пандава ослепила красота Карны в новых шелковых дхоти оранжевого цвета и белоснежной шелковой дупатте, едва прикрывшей грудь. – А ты слюни подотри, - бросил юврадж Арджуне, замершему с кусочком пури у рта. Накуле принц молча показал кулак, пока Бхима не видел. Сахадэва же и вовсе не поднял глаз. Зато Драупади смотрела во все глаза и Дурьодхане совсем не понравился это взгляд. *** Драупади приняла своих мужей в образах странствующих брахманов, но чисто выбритыми, умытыми, с аккуратными чистыми волосами и в царских одеждах, ее мужья могли бы соперничать с гандхарвами. И если бы только она сама была женщиной, она бы ступила на землю Хастинапура, как Дэви Лакшми, горделиво проезжая на повозке мимо людей, что смотрели бы на нее, как на богиню. Она бы надела лучшее сари из того, что ей прислал отец из Панчала или же из того, что прибыло из Хастинапура. Она надела бы свои драгоценности, украсила себя синдуром и натхом, как и полагалось бы замужней женщине, ее руки обвили бы многочисленные браслеты, а ноги обняли бы драгоценные ножные браслеты. Ее лицо было бы подобно солнцу и луне, а глаза – двум ярким звездам в окружении черноты каджала, ее губы уподобились бы лепесткам розы… Но бесподобная красота сына колесничего в теле женщины, была не сравнима ни с чем. Без каджала его глаза сияли ярче всех звезд. Без дорогого сари он привлекал взгляды больше, чем сделал бы самая прекрасная женщина, одетая в царские драгоценности и шелка. Без украшений юность и красота были заметнее, чем даже с жемчугом, рубинами и алмазами у царицы. Низкородный шудра сиял, подобно солнцу, луне и звездам таким, босым, полуобнаженным, с обрезанными волосами, как у распутницы, которую наказали за этот грех, он вызывал у мужчин томление плоти, что с ужасом поняла и сама Драупади, постаравшись не шевелиться, чтобы не быть опозоренной, а у женщин вызвала бы зависть… как у самой Драупади, которая помнила себя настоящей перед началом сваямвары. Даже она в полном облачении принцессы-невесты не была так красива, как жалкий шудра – без всего. Оскорбительнее всего было лишь то, что шудра не обратил на Драупади никакого внимания и даже не подумал прикрыться. *** Еще у реки Карна почему-то вспомнил слова Кришны о том, что именно в Хастинапуре сам Карна получит то, что ему было нужно. Но сам Карна думал иначе. Что его ждало, так это жадные взгляды на себе, похоть в глазах мужчин, злость и зависть в глазах женщин, гнев в глазах Владыки и насмешка у царя Гандхара. Карна не боялся Шакуни. Царь Гандхара умел даже насмехаться так же жестоко, как и невинно, что хотелось сбежать от этих слов-колючек. Он как будто лил в уши мед с ядом, глядя на то, как слушатель мучается и корчится от боли, не в силах что-то сделать. Даже Карне доставалось этого яда, хотя именно Шакуни и направил Дурьодхану помочь тогда на арене Хастинапура, когда Карну унижали Пандавы. Карна ненавидел Пандавов, терпел Шакуни, но понимал, что ценность его самого только в том, что он неуязвим для любого оружия. Но, увы, нанести раны можно было и словами, как это с успехом сделала надменная принцесса Панчала на своей сваямваре. Хотя, и Карна смирился с этим, ему было все равно, как встретят его самого, когда у людей был бы повод для сплетен в виде этой самой надменной гордячки, ставшей мужчиной и вышедшей замуж за Пандавов. Карну унизили в Панчале, Драупади же будут унижать в Хастинапуре – уж друг Дурьодхана непременно позаботился бы об этом. Однако, даже при пожелании принцессе горьких слез унижения, Карна не желал того же для царицы Кунти. Еще когда они ехали в Хастинапур, царица рассказала о том, что сама приказала сыновьям разделить милостыню из Панчала между всеми. Они и подчинились, даже не дав матери изменить свой приказ. Карна подумал, что если бы мама Радха приказала ему жениться на хиджре, он бы выполнил приказ, но матушка никогда бы даже не подумала отдать такой приказ сыну, даже если бы была занята молитвой Махадэву. Матушка скорее оставила бы молитву незавершенной и пошла бы кормить Карну, чем сказала бы хоть одно дурное слово или обидела бы его. Как бы то ни было, судить царицу Кунти Карна не стал. *** Въезжать в Хастинапур было решено без промедления. И хотя процессия подъехала к стенам города уже поздно вечером, когда зажглись факелы, Дурьодхана решительно повел свою колесницу вперед в ворота. Наконец-то рядом с ним на белом коне ехал друг Карна. Наконец-то в колеснице сидела только царица Кунти, а Пандавы расположились со своей женой в двух повозках, присланных из дворца. Видура же ехал верхом позади всех. Дурьодхана почти не смотрел по сторонам, хотя заметил, как любопытные жители смотрели на Пандавов, царицу и Карну. Пожалуй, и это задевало больше, Карна привлекал куда больше внимания, чем принцу бы хотелось. Впрочем, как думал Дурьодхана, Карна привлекал внимание всегда – своей статью, своей силой и даже красотой. Чего уж говорить, если даже мамашри считал Ангараджа красивым мужчиной. Как знать, по правде или из лести, потому что понять мысли мамашри было трудно, но Дурьодхана как-то о таком не задумывался. Для него Карна был прежде всего другом и братом. Даже Духшасана как-то заявил, что Карна слишком красив, чтобы быть сыном колесничего и тут явно постарались боги. Либо Карна был плодом долгих аскез Радхи, либо же, что предположил младший брат ювраджа, вообще был сыном бога. Хотя какого именно, Духшасана предполагать не стал. Или не смог, чтобы не обидеть ни старшего брата, ни тем более Ангараджа, который внимательно выслушал предположение, но не обратил особого внимания, сказав, что, если бы все так и было, мама Радха обязательно сказала бы ему, что ее сын – дар богов во всех смыслах. Но слова младшего брата почему-то запали Дурьодхане в душу. И как-то подозрительно вязались со взглядами Святоши на царственного махаратхи. Впрочем, кто этих Пандавов понимает, если младшие пучат глаза, Арджуна чуть ли не слюной капает, у Бхимы из всех страстей только страсть к еде, а Юдхиштхира и вовсе болен, если смотрит на Карну, то ли как на божество, то ли как на апсару. Строго говоря, Святошу хотелось где-нибудь прижать и придушить, чтобы прекратил пялиться. Даже Арджуна с его неуемной похотью вызывал желание просто убить его, но не старший Пандав. Он как будто что-то знал или думал, что знал. Не зря же он уже не раз начинал какой-то долгий и явно нудный разговор про Карну, но Дурьодхана раз за разом прерывал его и демонстрировал кулак. Неужели Юдхиштхира намеревался жениться на Карне? Дурьодхана чуть не облился холодным потом. Мало этим ненормальным жены-мужчины, еще и Карну захотели к рукам своим неправедным прибрать? Зря они не сгорели в Варнаврате. Хотя бы так очистили души от похоти. В столь тяжких думах Дурьодхана подкатил колесницу к ступеням дворца и сошел на землю, чтобы принять приветствие от матушки. Церемония была короткой, но рука царицы дрогнула, касаясь лба Карны – это больно царапнуло Дурьодхану. Мать не видела, кем стал Ангарадж, но услышала его голос – томный, пленительный, нежный, словно мед на бархате. Царица никак не отреагировала на голос жены Пандавов, будто и не заметила, что мужчина представился как Драупади, но с Карной все было иначе. - Добро пожаловать, Ан… Ангарадж, - запнулась царица, едва не уронив поднос. - Мама, Ангарадж хоть и изменился внешне, но остался прежним махаратхи, - шепнул Дурьодхана, когда церемония закончилась и Пандавы всем семейством вошли внутрь. – И он мужчина. - Я уже знаю, сын, - царица прикоснулась к лицу старшего сына и убедилась в том, что хотя бы он не стал дэви. – Но объясни, куда его поселить? Как дэви в женскую половину дворца или как мужчину в мужскую? И куда поселить жену сыновей Панду? - В лес, - пробормотал Дурьодхана. – Пандавов можно поселить куда угодно и желательно от меня подальше, а Карна будет жить в покоях рядом с моими, как и прежде. Царица чуть задержала шаг. - А ты не намереваешься взять Ангараджа в жены? Дурьодхана чуть не поперхнулся возмущением. - Нет! Как можно взять в жены мужчину, мама? Это Пандавы живут с хиджрой, задери их ракшас, а у меня есть представление о порядочности. Я хочу жениться на дэви Бханумати. Царица перевела дух, но едва она успела ступить вперед, как Дурьодхана все-таки добавил: - Но если это помогло бы другу Карне снова стать собой, я бы устроил нам с ним пышную свадьбу. Все равно потом брачные клятвы были бы не действительными. Гандхари не было так больно, даже во время беременности и родов.