You Took My Heart (I was Sleeping..Well not Really)

Как и во все дни до этого, Майк просыпается раньше Уилла, только вот на этот раз Уилл лежит прямо рядом с ним. Странно и непривычно быть так близко к парню, его лучшему другу, которого, как он думал, он потерял навсегда. Майк чувствует себя таким же уставшим, как во все предыдущие дни с тех пор, как Уилл начал спать в его комнате, но сейчас ему теплее и, к собственному удивлению, он ощущает себя вполне счастливым. Его сердце больше не болит от одиночества, а голова не гудит от бесконечного потока мыслей. Однако это приятное ощущение не длится долго — оно прерывается растерянностью. Растерянностью от того, что он чувствует и почему он это чувствует. С Уиллом он чувствует себя гораздо лучше, словно все плохое в этом мире стирается, если тот рядом. Тепла, исходящего от тела Уилла, и мягкого запаха от его волос достаточно, чтобы вернуть Майка к реальности всякий раз, как тот начинает... паниковать. Он слишком хорошо понял это ещё вчера. Но это ведь нормально для лучших друзей, думает он про себя. В конце концов, ещё в детстве он всегда думал, что однажды они с Уиллом поженятся — как лучшие друзья, конечно же. Они даже договорились об этом с Уиллом, как-то раз тихо переговариваясь в его комнате, и сошлись на том, что их торт будет сине-жёлтым, как их любимые цвета, и они будут играть в ДНД с Лукасом и Дастином каждый день, и никогда не пригласят никаких девочек. Пока отец Майка не подслушал случайно разговор и не ворвался в комнату, принимаясь отчитывать их за «глупые» затеи. Став взрослее, они больше никогда не говорили об этом дне — это стало их негласной тайной. Но Майк так никогда до конца и не понял гнев отца. Да, возможно, выйти друг за друга замуж — это немного чересчур, но именно так они оба воспринимали суть близкой дружбы. В конце концов, это именно то, кем они и были — просто очень близкими друзьями. Майк никогда раньше не испытывал такой глубокой привязанности ни к кому, кроме Уилла, потому что они по-настоящему лучшие друзья. Ну, были лучшими друзьями. Сейчас их едва ли вообще можно назвать друзьями; то, что зарождалось между ними за последние дни, все еще остается хрупким, чем-то, что может рассыпаться в любой момент от одного неверного слова. И Майк НЕ собирается быть тем, кто произнесет это слово. Чувствуя легкое головокружение от нахлынувших мыслей, Майк осторожно соскальзывает с кровати, оставляя Уилла одного. Он спускается по лестнице, дрожа. Когда он заходит на кухню, то видит только Холли и отца, сидящих за столом. Он также замечает, что его отец впервые не сидит за газетой, как это обычно бывает. Вероятно, потому, что новых газет не было с тех пор, как отключилось электричество. Он понимает, что отец смотрит на лестницу позади него, словно ожидая, что оттуда появится кто-то ещё. — Э-э, доброе утро. — Доброе утро, Майк, — голос отца звучит странно, словно он выискивает что-то, хотя он всего лишь просто пялится в пространство. — Привет, Майк! — энергично говорит Холли, попутно раскрашивая новый рисунок. — Эм, пап, ты в порядке? Что ты… — Это странно, правда? То, что Уилл всегда встает позже тебя. Где-то минут на тридцать позже. Майк замирает. Он знает? Он изо всех сил пытается оставаться невозмутимым и просто отвечает: — А, да-а, я думаю, он просто больше устает от холода… Ну, знаешь, из-за подвала… Он занимает себя хлопьями и молоком, но отец странно смотрит на него, будто пытаясь взглядом вытянуть правду из Майка. Но он не сдастся так легко. Он знает, как сильно Уилл боится тревожить его родителей лишний раз, и совсем не хочет разрушать то немногое, что у них только начинает складываться — их новообретенную дружбу. Их новую хрупкую особенную связь. Следующие полчаса Майк проводит, перемешивая размокшие хлопья в тарелке и продолжая раздумывать над словами отца. В конце концов, как и говорил отец, Уилл появляется в дверях кухни через полчаса. Майк чувствует, как внутри него закипает раздражение: он ненавидит, когда отец оказывается в чем-то прав. — Доброе утро, — бормочет Уилл, садясь на стул рядом с Майком. Это что-то новое. До этого момента Уилл всегда оставлял между ними столько пространства, сколько вообще было возможно при нахождении в одной комнате. Но сейчас он сидит рядом с Майком. В эту же секунду Уилл поднимает на него глаза, и они обмениваются взглядами. И затем глаза Уилла задерживаются на его лице поэтапно: сначала он смотрит в глаза, но вскоре его взгляд перемещается от щек к носу, останавливается на губах, а потом медленно опускается к шее и плечам. — Доброе утро, — наконец отвечает Майк, пытаясь разгадать, что делает Уилл, и в то же время стараясь бросить ему предупреждающий взгляд, не желая, чтобы ему пришлось столкнуться с новыми комментариями его отца. Но Уилл разрывает с ним зрительный контакт и вместо этого переводит взгляд на его отца, сидящего напротив и смотрящего на них с любопытством. С этого момента Майк продолжает пытаться поймать взгляд Уилла, но тот словно сдерживает себя от того, чтобы смотреть на него, наверное, чтобы избежать нежелательных расспросов со стороны отца из-за предупреждения Майка. Вместо этого он позволяет Холли подать ему завтрак — она подталкивает ему тост с джемом. Остаток утра тянется мучительно медленно. Майк отчаянно желает провести ещё немного времени наедине с Уиллом, стремясь насладиться сполна их вновь возникшей связью, понимая, что в любую секунду электричество могут включить, и тогда все это внезапно закончится. Но он сдерживает себя от попытки улизнуть вместе с Уиллом из общей комнаты, заметив, что его отец необычно наблюдателен, возможно даже насторожен. Лишенный возможности смотреть телевизор или читать газеты слишком долгое время, он от скуки нашел себе новое развлечение: угрожающе поглядывать то на Уилла, то на Майка, иногда на Холли, пока та рисует, и, наконец, на Нэнси. В конце концов наступает время обеда, и из-за все еще отсутствующего электричества они вынуждены снова есть очень жидкий и какой-то мутный суп. Пока Майк уныло помешивает эту непонятно безвкусную воду, он слышит шаги Нэнси, спускающейся вниз и направляющейся к двери, а затем — шуршание надеваемого пальто. Майк поднимает глаза на отца, который прочистив горло, спрашивает его сестру: — Нэнси, чем ты, собственно, занимаешься весь день? Взгляд Нэнси мгновенно устремляется к Майку, её лицо выражает искреннее беспокойство и растерянность. Их отец никогда раньше не проявлял ни малейшего интереса к их жизни — ни к жизни Майка, ни к жизни его сестер. Поэтому то, что теперь отец вдруг расспрашивает Нэнси о том, чем она занимается вне дома, означает лишь одно: он действительно отчаянно нуждается в новой информации. Но в сложившейся ситуации Нэнси следует быть особенно осторожной, так как на самом деле они с Джонатаном встречаются втайне от их родителей, чтобы избежать сложностей. Она мнется, в последний раз бросая на Майка взгляд широко раскрытых глаз, прежде чем ответить: — Просто… гуляю. С друзьями. — Я знаю этих девочек? — Э-э, да. Помнишь Эми? Майк точно знает, что Нэнси и Эми не дружили уже несколько месяцев, если не лет, из-за какой-то дурацкий девчачьей ссоры. Но их отец, явно ничего не подозревающий о старой вражде, не задает новых вопросов, и Нэнси хитро переводит тему, упоминая несуществующие университетские дела, что позволяет ей легко избежать дальнейших расспросов. Наконец она выходит из дома и направляется, скорее всего, к Джонатану. Наступает очередь Майка развлекать отца, скучающего от безделья. — Итак, Майкл. Как учеба? М-да, это даже забавно. Слышать такой вопрос от человека, который не проявлял ни капли интереса к его жизни с незапамятных времен. — С каких пор тебя это волнует? — бурчит Майк себе под нос, даже не потрудившись взглянуть на отца. — Мне не все равно, сынок. Чушь собачья. Абсолютная чушь! Отец плевать на него не хотел, так было всегда. Он даже не попытался утешить Майка, когда сообщили, что Уилл «умер», наоборот — сделал выговор, заявив, что произошедшее было последствием неправильного поведения. Что бы это ни значило. — В твоем классе есть милые девочки? — Боже мой, папа… — стонет Майк, стремительно начиная терять терпение из-за новой игры отца. — Для мальчиков твоего возраста нормально интересоваться девочками. Я сам разбил пару сердец в шестнадцать. «Это начинает казаться хуже, чем перспектива оказаться съеденным демогоргоном», — думает Майк про себя. — Разумеется, — наконец вмешивается мама, стараясь аккуратно сменить тему. — Я кипячу воду для чая. Кто хочет? Оставшуюся часть вечера Майк, его семья и Уилл проводят в гостиной в надежде согреться у камина. Уилл читает книгу, и Майк решает принести свой комикс и упасть рядом с ним. Он чувствует легкое прикосновение своей ноги к ноге Уилла, и от этого внутри словно пробегает электрический заряд. Он изо всех сил старается сохранять спокойствие, не желая показаться жалким из-за того, что радуется столь незначительному жесту привязанности. Все-таки это просто случайное соприкосновение колен, сущая мелочь, которую Майк, по сути, вообще не должен был заметить. Просто теперь, когда они наконец-то снова стали друзьями, Майк не может не чувствовать себя счастливым из-за этого и из-за каждого момента, проведенного вместе. Сосредоточенно дочитывая очередной длинный отрывок, Майк вдруг замечает, что отец сидит прямо напротив него и Уилла, апатично уставившись в пространство и механически переключая одну радиостанцию за другой. Майк задумывается, не начинает ли его отец действительно сходить с ума. Майк тщетно пытается заглушить раздражающий статичный шум, периодически прерываемый голосами или музыкой, тут же исчезающими в новом потоке помех. Решив вернуться к чтению, он осторожно сменяет положение, чтобы быть немного ближе к Уиллу, и вновь слегка касается его колена, что очень его радует. Холли заполняет повисшую в комнате тишину, тихонько напевая себе под нос, пока раскрашивает рисунок, как обычно пребывая в своем маленьком мире. — …новой информации об отключении электричества нет. Жителям рекомендуется оставаться дома и согреваться. Для тех, кто страдает от холода, есть бесплатные общественные помещения… Однако голос снова тонет в белом шуме, а затем переключается на какую-то песню, после которой следует ещё один всплеск помех. Кажется, отцу совершенно неинтересны любые радиостанции, и он хочет, чтобы это стало проблемой каждого. — … и мы возвращаемся к Топ-40 этого месяца… Очередная мелодия прерывает этот голос, что отвлекает все сильнее и сильнее, и Майк постепенно отказывается от попыток дочитать комикс после того, как уже трижды перечитывает одну и ту же страницу. Но когда его глаза скользят по картинкам, уже даже не пытаясь сосредоточиться на тексте, он чувствует неожиданный электрический разряд на коже под спортивными штанами, когда Уилл задевает его коленом так легко, что это, вероятно, было просто случайностью от того, что он решил устроиться поудобнее. — … разве это не лучшая песня, которую ты слышал за весь год? Станция снова прерывается и меняется. Майк уже привыкает к этим внезапным переключениям. Но сейчас этот шум совсем Майка не беспокоит — его мысли витают где-то совсем в другом месте. Он думает о вчерашней ночи, о том, как сильно ему хотелось прижаться к Уиллу, как будто его тело нуждалось в этом, чтобы функционировать. Он жаждал быть ближе к нему, проводить рядом каждую свободную секунду, компенсировать все то время, что они безвозвратно потеряли за последние месяцы. — …гомосексуальные активисты в Сан-Франциско… Затем голос снова обрывается, вот только на этот раз отец Майка, кажется, наконец-то заинтересовался, потому что он переключает канал обратно. Уилл пристально глядит на Майка, и в его глазах — сплошная растерянность, пока сам Майк переводит взгляд с отца на друга, ощущая нарастающую внутри тревогу, хотя и не понимая, почему вдруг забеспокоился. Затем выражение лица Уилла меняется с растерянного на испуганное, будто в его голове внезапно что-то прояснилось. — …они говорят, что это не «гейская болезнь», но вы ведь не видите, чтобы прихожане церкви ей заражались, не так ли? Бог посылает нам знаки, и этот знак настолько ясен, насколько только может быть. Уилл выглядит совершенно окаменевшим. Возможно, заявление, прозвучавшее по радио, пробудило в нем какой-то давний страх. — Может быть, нам пора начать говорить о личной ответственности, — продолжает голос по радио. — Вместо государственных раздаточных листовок о методах профилактики. Детям не нужно знать все это. По крайней мере, нормальным детям. Теперь Уилл смотрит на Майка стеклянными глазами, словно готовый расплакаться в любую секунду. Майк пытается понять, почему он выглядит таким испуганным... и почему он сам испытывает такое странное беспокойство. Он вспоминает, как все дети в школе распространяли неприятные слухи, когда Уилл пропал в Изнанке. Слухи о том, что Уилл, на самом деле, не пропал, а был лишь геем, сбежавшим из дома; что он просто встретил такого же мальчика в лесу и убежал с ним в какое-то место, где собираются все педики. Затем он вспоминает нескончаемые издевательства, которым подвергались Лукас, Дастин и он месяцами напролет, выслушивая ужасные и отвратительные вещи. И хотя им всем пришлось просто смириться с этим дерьмом, двое друзей, казалось, никогда не принимали сказанное близко к сердцу. В то время как сам Майк часами обдумывал слова, которыми их оскорбляли. Гомики. Феи. Педики. Почему именно эти слова? Ведь никто из не был… таким. Даже его отец рассказывал другим родителям предостерегающие истории, предупреждая, что именно это случается с такими детьми . Он внезапно возвращается к реальности, чувствуя, как кровь приливает к щекам и стыд поднимается внутри. Он сейчас так сильно хочет просто схватить Уилла за руку и утащить в свою комнату, подальше от отца. Но пока он размышляет о том, как бы приблизить Уилла к себе, тот внезапно восстанавливает дистанцию между ними. Отодвигаясь, Уилл смотрит Майку прямо в лицо, но Майк изо всех сил заставляет себя не смотреть в ответ, стараясь абстрагироваться от странности этого момента. Наконец, трансляция заканчивается, и начинается играть какая-то непонятная религиозная песня. Уилл рядом ощутимо расслабляется, выдыхая, словно долгое время не давал себе дышать. Отец снова принимается лениво щелкать каналы, снова явно скучая. Остаток вечера кажется странным, воздух ощущается напряженнее и гуще, словно пропитанный тяжелыми мыслями Майка. Вскоре после ситуации с радиопередачей в гостиной он поднимается наверх, не желая осторожничать перед отцом в каждом сказанном слове или совершенном действии. Он не может перестать думать о все ещё болезненных воспоминаниях о травле, прокручивая в голове обидные слова других детей вновь и вновь. Они никогда не были такими конкретными с Лукасом и Дастином. Да, доставалось им всем, но именно Майк получал большинство подобных оскорблений. Некоторые называли его гомосексуалом. Что же было в нем такого, что побуждало людей говорить ему такие вещи? Откуда вообще взялась идея использовать эти слова как оскорбления в его сторону? Конечно, в детстве он и Уилл были ближе, чем большинство других детей, но его отец пресек любую двусмысленность между ними, прежде чем все вышло из-под контроля. Но это была просто детская привязанность, ничего больше. Он точно не был одним из них. Как и Уилл — он ведь танцевал с девочкой на зимнем балу и посвятил весь год написанию картины для тайной девушки, которая, по-видимому, ему нравилась. Майк все это время надеялся хотя бы мельком взглянуть на картину, которую Уилл сделал для нее, пусть тот никогда и не упоминал в разговорах об этой девушке. Майк видел только ту картину, которую Уилл нарисовал для него, и больше ничего из его более поздних работ. Он все еще хранил папку с рисунками Уилла, которые начал собирать, когда им было всего восемь лет. Майк вдруг осознает, что, несмотря на поздний час, Уилл до сих пор к нему не поднялся. Может, он снова сторонится его после сегодняшнего случая, не желая повторить эту неловкость? Решив пойти проверить Уилла или хотя бы успокоить его, Майк встает с кровати, тихонько, на цыпочках, крадется вниз, обходя спящего отца, и стучится в дверь подвала. Ответа нет. Но Майк не собирается сдаваться так легко. Он сам открывает дверь и осторожно спускается по лестнице в подвал. — Уилл? Ответа снова нет. Но теперь Майк различает, где лежит Уилл, и видит, как его голова медленно выглядывает из-под одеяла, и он впивается взглядом прямо в его глаза. — Ты в порядке? — он шепчет, стараясь говорить максимально мягко, несмотря на дрожащие губы. Уилл колеблется, задумываясь о чем-то, кажется, важном, но затем вдруг просто отвечает: — Ага. — Где ты был? Я ждал. Уилл глубоко вздыхает и сглатывает, принимая полулежачее положение. — Твой отец… э-э… — его голос полон страха. — Мне пришлось вернуться. — Почему? — ему требуется секунда, чтобы встать на колени, и он обхватывает себя руками, пытаясь согреться изнутри. — Что он сказал? — Ничего, он просто… — Уилл не заканчивает предложение. Майк задумывается, имеет ли он в виду момент с радиопередачей — тот самый, который сам Майк не может выкинуть из головы. — Тебе следовало просто подняться. — Я же говорил тебе вчера, он не хочет, чтобы я спал в твоей комнате, Майк. — Он бы не позволил тебе замерзнуть здесь, если бы знал, как тут холодно. — Позволил бы. Он был таким же, когда мы были детьми, помнишь? И он буквально сказал это три дня назад, сказал, что мальчики нашего возраста не должны спать в одной… — Ну, он ни черта не знает, — перебивает его Майк, не желая слышать конец фразы. — И, честно говоря, мне плевать, что он думает. — Я не могу возражать ему так, как ты, Майк. Он может выгнать меня из дома. Это не… я не могу делать всё, что захочу. Неожиданно Майк чувствует огромный прилив искреннего сочувствия к Уиллу, понимая, насколько дерьмово тому приходится. Майк хотя бы может спорить с отцом и защищать себя, в то время как Уилл не может и не осмеливается отвечать и тем более вступать в спор с ним. — Ладно, тогда как насчёт того, чтобы мы вместе поднялись наверх, и если он нас услышит, я скажу ему, чтобы он не лез не в своё дело? Но Уилл качает головой, явно намереваясь оставаться в подвале до конца своего пребывания в их доме. — Все будет хорошо, Уилл. Он только что спал. — Нет. Оно того не стоит. Майк пытается придумать способ убедить Уилла, не вызывая у того раздражения. Затем он поднимается, подходит к импровизированной кровати Джонатана, берет оттуда все одеяла и подушку, возвращается к Уиллу и снова опускается на колени. — Ладно. Тогда двигайся. — Что? Майк, нет, здесь холодно… — Именно поэтому я остаюсь, — просто отвечает он, устраиваясь поудобнее рядом с Уиллом, натягивая холодное одеяло и взбивая подушку под головой. — Чувак, это одеяло... как ледяной кирпич. — Вот почему тебе не стоит спать здесь. — То же самое можно сказать и о тебе, — отвечает Майк слегка дразнящим тоном, надеясь поднять Уиллу настроение, несмотря на угрозу их неминуемой смерти от переохлаждения. Пока он ерзает под одеялами, стараясь хотя бы устроиться поудобнее, если уж не согреться, он очень хорошо понимает, что сейчас находится к Уиллу гораздо ближе, чем когда они были в его собственной постели. Ему нравится это – эта близость – это кажется правильным, словно долгожданное лекарство, которое ему прописали после долгой болезни. — Отлично, — бормочет Уилл хриплым голосом. — Теперь мы оба можем замерзнуть насмерть. Майк издает небольшой смешок, и звук от стука зубов неприятно громкий. Он тщетно пытается согреться, быстро потирая руки. Втайне он мечтает притянуть Уилла ближе и просто крепко обнять его, чтоб почувствовать тепло. — Знаешь, мне больше нравилось, когда отцу было всё равно. — нарушает Майк тишину через несколько мгновений. Уилл действительно смеётся от этих слов. — Ага. — Он весь день лез в наши дела. Типа, кем он себя возомнил? — продолжает Майк, теперь уже сам фыркая. А потом он замечает, что Уилл слегка повернул к нему голову и, пока он говорит, смотрит вниз на его губы. — Отстойно, когда отцу не пофиг. — Именно. Это была их старая шутка — у них обоих были довольно дерьмовые отцы. Хотя отец Майка был не шел ни в какое сравнение с отцом Уилла, который бил его и часто говорил отвратительные вещи. Эти мысли заставляют Майка вздрогнуть. Он хорошо помнит, как плохо иногда приходилось Уиллу в то время. — Я знаю, что мой отец может быть засранцем, но он не такой, как твой. Он слишком ленивый, чтобы причинить реальный вред. Он просто хочет запугать людей, но обычно это всего лишь блеф. Сегодня ему, наверное, просто было скучно. Не стоит воспринимать его всерьёз. Уилл рядом с ним немного шевелится, вероятно, все ещё испытывая страх. — Это все ещё его дом. Его правила. — Это глупое правило. Почему мы не должны спать в одной комнате? Это не имеет смысла. Уилл долго молчит, явно раздумывая над тем, что хочет сказать. — Он думает, что я… оказываю дурное влияние, — наконец отвечает он, колеблясь при подборе слов для описания себя. Майк невольно издает раздраженное фырканье, узнавая эту привычную Уиллу склонность к самоуничижению. — Ты? Ты самый невинный человек из всех, кого я знаю, ты даже на Новый год не пьёшь. — Дело не в этом, Майк. — А в чём тогда? — он поворачивает голову, теперь его лицо находится очень близко к Уиллу, и он смотрит ему прямо в глаза, надеясь отыскать в них хотя бы намек на то, что тот имеет в виду. Разумеется, Уилл не имеет в виду то… то, о чем Майк думал весь вечер. Наверняка это что-то другое. — Ты знаешь, что он обо мне думает. — Уилл смотрит на него многозначительно, как будто ожидая, что Майк прочтет его мысли одним лишь внимательным взглядом. — Ты имеешь в виду… он думает, что ты… э-э… — черт, он понятия не имеет, как сказать это, не озвучивая напрямую. — Что ты… К счастью, Уилл его перебивает, не давая произнести невысказанное слово. — Он думает, что я слабый, тихий и не интересуюсь правильными вещами. Щеки Уилла краснеют, он явно смущен тем, о чем они оба, очевидно, думают. — Ага. Но неважно, что он думает, Уилл. Он тебя не знает. Он тебя не знает, — говорит Майк, повторяя последнюю фразу с большей силой, надеясь, что Уилл таким образом поймет, насколько слова его отца на самом деле незначительны. Уилл ничего не отвечает, подавленный мыслями. — Даже если бы ты был… э-э, таким, — начинает Майк, бросая на Уилла осторожный взгляд, прежде чем заставить себя смотреть в потолок. — Я имею в виду, даже если бы ты был… тихим или слабым — а ты не такой, — он начинает нести какой-то бред, безуспешно пытаясь сформулировать мысли в слова. — И даже если бы ты… интересовался вещами, которые мой отец не понимает. Он ничего о тебе не знает. Он не знает, что тебе нравится, о чём ты думаешь, через что ты прошёл. Он едва разговаривал с тобой. Его мнение ничего не значит. Ничего. Майк украдкой смотрит на Уилла и видит, что тот тоже пялится в потолок, его глаза кажутся сейчас стеклянными. — Да. Наверное, да. — Завтра ты снова поднимешься ко мне в комнату, хорошо? Неважно, что скажет мой отец. Потому что это… чертовски дерьмовое место для сна, — заканчивает он, надеясь, что Уилл воспримет его слова серьезно, несмотря на драматичное завершение. Уилл по-доброму усмехается. После недолгой тишины Майк пытается понять, дрожит ли Уилл все ещё или нет, осторожно просовывая ногу под одеяло Уилла и прижимаясь коленом к его бедру. — Ты всё ещё дрожишь. — Как и ты. — Да, это не особо работает, — Майк судорожно выдыхает и начинает складывать их одеяла вместе. — Как думаешь, нам стоит… — он неловко указывает на собранные одеяла, пытаясь подобрать слова для того, чтобы озвучить то, что он хочет, и не прозвучать странно. — Спать под одним одеялом? Мы можем сложить их вместе. Ну, знаешь, для тепла. Так делали в армии. Или до сих пор делают, не знаю. Майк тут же жалеет о последней фразе, понимая, что это звучит куда более странно, чем простая просьба разделить одеяло с лучшим другом. Уилл бросает на него вопросительный взгляд, а затем насмешливо переспрашивает: — В армии? — Да, для тепла. Просто… ладно, забудь. — Нет, э-э. Наверное, это хорошая идея. Хотя твой отец это бы возненавидел. Майк просто смеется, волна облегчения охватывает его от того, что Уилл не посчитал его чудаком. Это приятно — снова шутить с ним об их дерьмовых семьях или просто говорить обо всем на свете, как раньше. Затем Майк подтягивает побольше одеяла, под которым лежит Уилл, скользит под него, присоединяясь к своей ноге, которой он проверял состояние Уилла, и устраивается прямо рядом с его дрожащим телом. Он расстилает второе одеяло поверх первого, делая их укрытие чуть теплее и уютнее. — Так нормально? — Да, — голос Уилла раздается ближе к его лицу, чем раньше.. Под их общим одеялом Майк поворачивается набок, спиной к Уиллу. Уилл следует его примеру и поворачивается на противоположную сторону. Майк осторожно придвигается ближе, их спины теперь полностью соприкасаются, и он чувствует ритм его дыхания. — Наверное, лучше оставаться рядом, — бормочет Майк, оправдывая свои действия. — Точно. Как солдаты, — дразняще шепчет Уилл в ответ. — Заткнись. Спустя некоторое время молчания Майк пытается придумать, как бы вежливо закончить разговор. — Спокойной ночи, — наконец шепчет он. — Спокойной ночи, — шепчет в ответ Уилл. Вскоре он чувствует, как дыхание Уилла замедляется, а его спина расслабляется и прижимается к нему полностью. Кажется, он уже уснул. Майк завидует этой его способности засыпать моментально. Сам он достиг куда меньших успехов, почти два часа ворочаясь на матрасе, подыскивая наиболее удобное положение и стараясь при этом не потревожить спящего Уилла. Казалось, прошла целая вечность его безуспешных попыток уснуть — включая даже те моменты, когда Майк воображал себе, что обнимает Уилла (исключительно ради тепла), надеясь, что это поможет ему вздремнуть, — и к этому моменту свеча уже погасла. Майк снова шевелится и на этот раз действительно будит Уилла. — Что ты делаешь? — шепчет Уилл, полусонный. — Прости. Не могу найти удобное положение, — отвечает Майк, а затем паникует, понимая, что отсутствие света может напугать Уилла. — Хочешь, я зажгу ещё одну свечу? Уилл на мгновение задумывается, а затем уверенно отвечает: — Всё в порядке. Майк все ещё ворочается, пытаясь сдержать вопрос, обжигающий горло, пока, наконец, не сдается и просто не спрашивает: — Могу я… положить на тебя руку? Я не знаю, куда ещё её деть. — Э-э, ладно. Уилл звучит немного озадаченным, но все равно соглашается. Майк осторожно кладет руку ему на бок, стараясь случайно не дотронуться до его груди, чтобы не доставлять Уиллу лишний дискомфорт в этой новой и такой непривычной близости. Выдохнув, Майк чувствует собственное теплое дыхание, застывшее между ним и шеей Уилла, волосы которого слегка касаются его щеки. Уилл пахнет так же, как и раньше, так же, как пахла простыня. Мягко, тепло и знакомо. Майк медленно прижимается лицом к его шее, впитывает тепло, исходящее от его кожи. — У тебя нос холодный, — замечает Уилл едва слышно. — Извини. Зато у тебя шея тёплая. Приятно. — Рад помочь, — отвечает Уилл, медленно выпуская воздух, который, видимо, задерживал. Майк смеется от этого очевидного поддразнивания, при этом его лицо касается волос Уилла. Они оба немного напряжены, их ноги слегка соприкасаются, они даже дышат неглубоко, боясь сделать что-то, что разрушит это хрупкое равновесие. — Это нормально? — спрашивает Майк, все еще боясь, что его потребность в близости доставляет Уиллу неудобства. — Да. Последнее слово помогает Майку расслабиться полностью. Его рука свободно лежит на боку Уилла, больше не паря над ним, ноги слегка переплетены, и его бедро слегка прижато к бедру Уилла. Он чувствует себя так уютно и так правильно в этой позе — тело больше не страдает от нужды в прикосновениях, как это было целый день, и мысли перестают беспорядочно и тревожно метаться. Вместо этого он чувствует, как проваливается в сон, и последней четкой мыслью становится соприкосновение их с Уиллом мизинцев. Никто из них не отстраняется.