You Took My Heart (I was Sleeping..Well not Really)

На следующее утро, когда Майк просыпается, воздух просто ледяной, его простыни настолько холодные, что кажется, будто они влажные.  Он смотрит на запасной матрас на полу и с облегчением выдыхает, увидев, что Уилл все еще крепко спит под грудой одеял. Его глаза плотно закрыты, рот слегка приоткрыт, а губы выглядят немного потрескавшимися.  Майк буквально заставляет себя оторвать взгляд от Уилла и быстро выходит из комнаты, пока тот не проснулся, чтобы не создавать неловких ситуаций сейчас, когда они только, вроде бы, начали налаживать отношения.  Спускаясь по лестнице, он думает о том, что Уилл, кажется, никогда не оставляет свои одеяло и подушку: просыпаясь, он всегда аккуратно относит их обратно в подвал, словно предложение Майка о ночевке может быть отозвано в любой момент. Он задается вопросом, почему Уилл пытается скрыть свое новое место сна, будто это что-то неправильное. Ведь ничего плохого в том, что они делают, нет, его мама даже сама предлагала им делить одну комнату. Но почему тогда кажется, что Уилл так боится, что его поймают? Возможно ли, что его отец сказал что-то Уиллу, пока Майка не было рядом? Сказал нечто достаточно серьезное, чтобы вселить такой стыд и такой страх в голову Уилла? В конце концов, Майк слишком хорошо знает, каким странно угрожающим может быть его отец. Когда они были младше, отец недолюбливал Уилла сильнее, чем остальных мальчиков в их Партии. Казалось, у него была настоящая нетерпимость именно к Уиллу. В дни, когда Уилл бывал рядом, когда все четверо в подвале Майка часами играли в ДнД, отец частенько поднимал вопрос о том, что было «правильно», а что «неправильно» между двумя мальчиками, которые дружат.  «Ты знаешь, Майк, этот парень Уилл – одна сплошная неприятность. Такие парни, как он, ничего хорошего в жизни не добиваются, говорю тебе».  Он никогда до конца не понимал, почему отец говорил эти слова, но уже тогда знал, что с этого самого момента его сердце будет сгорать от стыда каждый раз, когда они с Уиллом будут обниматься при встрече или прощании.  Майк вздрагивает от воспоминаний о тех многочисленных неприятных комментариях, которые отец недовольным шепотом бормотал себе под нос.  Пытаясь отвлечь себя от все более мрачных мыслей, он натягивает капюшон на голову и вставляет один наушник в ухо, в надежде заглушить слова отца музыкой.  Через некоторое время Уилл снова появляется в дверном проеме, выглядя немного лучше, расслабленнее, словно с его плеч спал груз. От этого удовлетворение наполняет Майка, он связывает улучшение состояние Уилла со своей идеей с одеялами.  Уилл бросает на него взгляд, и Майк, вместо того чтобы отвернуться, решает продолжить смотреть на него в ответ, ощущая признание в этом взгляде.  — Доброе утро, — говорит Уилл, опускаясь на стул рядом с Джонатаном.  — Ты необычно поздно встал, — отвечает мама Майка, и в ее голосе слышится удивление, хотя улыбка остается неизменной.  — Эм, да. Уилл звучит неуверенно, а на его лице такое выражение, словно он совершил преступление и теперь чувствует за это вину. Опустив глаза в тарелку перед собой, он, похоже, решает занять себя намазыванием масла на тост, при этом бросая сбивающий с толку взгляд на Майка, но сразу же снова смотря вниз, будто только сейчас заметив, что тот наблюдал за ним все это время.  — В подвале очень холодно? — спрашивает Холли, совершенно не чувствуя царящего за столом напряжения. — Ты видишь своё дыхание? Уиллу требуется больше времени, чем следовало бы, чтобы ответить. Он выглядит слегка встревоженным, оглядывая стол, потому что теперь все взгляды устремлены на него в ожидании ответа.  — Хм, да, — наконец отвечает он, его щеки немного розовеют. — Холодно. Но всё не так уж и плохо, и одеяла помогают. Я сплю довольно хорошо. Вот сейчас Майк совершенно сбит с толку. Почему Уилл лжет? Почему ложь так легко слетает с его губ, без малейшего намека на колебание? Когда они были детьми, он ненавидел ложь настолько сильно, что начинал тихонько плакать, слезы струились по его розовым щекам, каждый раз, когда они всей Партией разыгрывали миссис Байерс. Он был таким добрым и никогда не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя преданным или брошенным. Он всегда был таким хорошим человеком, слишком хорошим для Майка. Может, именно по этой причине они больше не дружат – потому что Майк на самом деле слишком резкий, слишком громкий, слишком отстраненный, слишком замкнутый и вообще трудный человек, которого сложно даже принять, не то что полюбить.  Поток мыслей прерывается маминым суетливым голосом.  — Ну, вы же скажете мне, если вам что-нибудь понадобится, верно? — переводя ободряющий взгляд с Уилла на Джонатана, продолжает мама. — Я обещала Джойс, что вы будете в тепле и под присмотром, и мне не нравится идея о том, что вы мерзнете в подвале.  — Всё в порядке, правда, — отвечает Джонатан смущенно. Потому что он так же, как и Уилл, тайно спит в комнате, в которой не должен быть. Все еще погруженный в поток жалости к себе, Майк отрывает взгляд от той точки, на которой сосредоточился, и замечает, что Уилл смотрит на него, вопросительно приподняв брови. Но вместо того, чтобы успокоить друга, Майк просто отводит глаза. Он не хочет, чтобы Уилл подумал, что он одобряет эту ложь, сказанную им. Он чувствует себя таким преданным, но, правда, не понимает, почему.  В этот момент мама поворачивается к нему и обвиняюще спрашивает:  — Ты же предложил Уиллу свою комнату, да, Майк? О, замечательно, не только его бывший лучший друг соврал о них, но теперь и самого Майка обвиняют в том, что он плохой друг.  Он уже собирается огрызнуться в ответ, когда его отец внезапно напоминает о своем присутствии и подает голос, специально достаточно громко, чтобы все его услышали:  — Господи, они же мальчики, а не младенцы. Они же не в гараже спят.  — Ага, — Уилл словно загорается, пытаясь, судя по всему, угодить отцу Майка. — Эм, да. И мы благодарны. Этого действительно более чем достаточно. Мне нравится спать в подвале, теперь он как наша комната. Так что я бы не хотел ничего другого. Он лжет. Снова. Что, черт возьми, произошло с Уиллом, что он так сильно изменился? И почему его отец в последнее время ещё больший кретин, чем обычно?  — Мне тоже нравится моя комната, — добавляет Холли, совершенно не замечая неоднозначных сигналов в комнате.  Весь оставшийся завтрак Майк чувствует, как глаза Уилла пытаются встретиться с его собственными, но он намеренно избегает любого зрительного контакта. Пускай все валят нахрен.  Как только мучение в виде совместного завтрака заканчивается, Майк следует за Уиллом, который спускается в подвал, чтобы, скорее всего, собраться перед их с Джонатаном поездкой в хижину Хоппера. Это единственная возможность высказать ему все, что Майк думает о его лжи, иначе ему придётся весь день кипеть от злости, дожидаясь Уилла.  — Почему ты соврал?  — Что?  Уилл оборачивается и быстро осматривает лицо Майка, пытаясь отыскать хоть один намек на то, что тот имеет в виду. Как будто он сам не знает.  — Почему ты соврал?  Осознание того, что он, на самом деле, не злится на Уилла за ложь, что ему просто больно, сдавливает горло, и его голос звучит жалко, когда он произносит слова, которые крутились в его голове без остановки.  — О чем ты, Майк? — Уилл не останавливается и подходит к ящикам, принимаясь в них рыться. Но Майк не сдается так просто, поэтому идет за ним следом и продолжает:  — Ты соврал всем о том, где спал прошлой ночью, и даже глазом не моргнул. Сказал всё это о том, что предпочитаешь спать здесь, внизу... не понимаю, зачем ты это сделал.  Майк чувствует, как его горло снова сжимается, как бывает всегда, когда он пытается объяснить то, что у него на уме.  — Ладно? — отвечает Уилл, звуча при этом почти… сердито? Это неправильно, несправедливо. Майк – тот, кто должен злиться, не наоборот! — И что? — добавляет он.  — И что? — Майк не может поверить. — Я не понимаю, почему ты намеренно позволяешь моей маме беспокоиться о том, что ты замёрзнешь здесь, внизу, —  его голос надламывается, и он изо всех сил старается сдержать горячие слезы. — И я не знаю, мне просто кажется странным то, как легко ты лжёшь, когда ты всегда был тем, кто говорил, что врать неправильно, и что ты никогда никому не соврёшь. Замешательство на лице Уилла сменяется на явную злость. — Я не врал тебе, Майк. Ты ведёшь себя так, будто я задел лично тебя.  Горло Майка окончательно сжимается после этих слов. Это ведь не совсем уж неправда, но Майк все равно чувствует, как неправильно то, что Уилл так легко и часто лжет, особенно когда речь идет об их медленно возрождающейся дружбе. — Наверное, я просто не осознавал, как сильно ты изменился.  — Как и ты, Майк.  — Что ж, тогда, похоже, мы больше не знаем друг друга.  — Похоже, что нет. Острая боль в груди вернулась, и следом за ней это знакомое ощущение – ощущение, что стены сжимаются, давят на него, что его легкие больше не могут сделать полный вдох, что все перед глазами размывается, и его вот-вот стошнит.  Блять.  Блять, блять, блять…  Это не может случиться, не снова и особенно не сейчас. — Мне пора. Так что, если тебе нечего сказать кроме обвинений, отойди. Не в силах произнести ни слова, Майк просто отходит в сторону, и Уилл проталкивается мимо него, ни разу не оглядываясь.  Только услышав звуки шагов и входной двери, Майк бежит обратно вверх по лестнице в свою комнату. Он хлопает дверью и падает на пол, опасаясь потерять сознание.  Он рыдает, безудержно и нескончаемо, слезы текут по лицу бесконечным горячим потоком. Дышать все труднее, и Майк прижимает руки к груди, отчаянно пытаясь успокоиться. Он старается вернуться в реальность, сжимая руки в кулаки и ударяя себя по ногам, делая все, что угодно, лишь бы избавиться от этого чувства внутри. После множества неудачных попыток успокоиться он заползает на матрас, на котором Уилл спал последние две ночи, и сворачивается клубочком. Матрас ощущается почти объятием, стоит только крепко зажмуриться и представить. И ещё на нем сохранился едва уловимый запах Уилла, достаточный, чтобы Майк плотнее прижался и глубоко вдохнул. От знакомого запаха на душе теплеет, словно одного только присутствия Уилла в воздухе достаточно, чтобы согреть его изнутри полностью.  Спустя примерно полчаса непрерывных рыданий и всхлипываний, Майку наконец удается успокоиться, и он даже засыпает, все ещё свернувшись калачиком на том месте, где лежал Уилл.  Три или четыре часа спустя Майк резко просыпается от каких-то звуков, доносящихся с первого этажа. Потирая слегка опухшие глаза, он только сейчас осознает, где заснул. Вскочив, он быстро задвигает матрас обратно под кровать, недоумевая, зачем вообще на него лег. Он просто устал. Он плохо спал. Да и холод сказался, вот и все.  Он смотрит на время и понимает, что уже почти вечер. А затем воспоминание об утренней ссоре обрушивается на него вновь. Он чувствует, как внутри него снова нарастает жар, и рубашка под свитером начинает липнуть к коже.  Нет. Это не может повториться. Уилл в любую минуту может вернуться домой и увидеть эту его сторону, тайную сторону, которую Майк до этого успешно скрывал ото всех, и не то чтобы он планировал менять это в ближайшее время.  Чтобы отвлечься, он надевает плейер, и в ушах на этот раз играет «Boys Don’t Cry» группы The Cure, что, к слову, довольно иронично, учитывая его состояние.  Он берет в руки старый комикс, который читал уже, наверное, раз двадцать, но сейчас он нуждается в чем-то привычном и знакомом.  На улице успело стемнеть. Не имея достаточно сил и энергии, чтобы спуститься, Майк пропускает ужин, решая съесть только валяющийся на столе уже целую неделю батончик. Жуя последний кусок, он слышит звук открывающейся и закрывающейся входной двери, означающий, что Уилл пришел домой.  Сердце Майка начинает биться быстрее, и он внезапно вскакивает и достает из-под кровати матрас. Несмотря на недавнюю ссору, часть него надеется, что Уилл вернется в его комнату и они снова будут вдвоем. Но вот проходит уже сорок минут, а Уилла все нет. Когда сорок минут превращаются в целый час, Майк, собрав всю свою смелость в кулак, а гордость задвинув подальше, все-таки тихо спускается в подвал. Он проходит мимо храпящего отца, развалившегося, как обычно, на его дурацком кресле.  Однако, когда Майк стоит прямо перед подвальной дверью, реальное положение дел снова обрушивается на него. Это так глупо, так очевидно, что Уилл намеренно избегает его, так что прийти сюда и умолять его спать с ним в одной комнате – самая дурацкая идея из всех, что только могли прийти Майку в голову. Но прежде чем он успевает остановить себя, его рука поднимается и стучит в дверь, сперва осторожно, но затем, во второй раз, уже более уверенно.    — Входите, — доносится наконец дрожащий голос. Майк поворачивает ручку двери и заходит в ледяную комнату.  Внизу холодно настолько, что Майк чувствует, как его кожа покрывается мурашками, и он обнимает себя обеими руками, приближаясь к Уиллу.  — Святое дерьмо. Уилл ничего не отвечает, продолжая смотреть на него с нечитаемым выражением.  — Здесь, внизу, мороз. Как будто мы на улице. Все ещё тишина в ответ. Он сдерживает себя от очередного бессмысленного комментария, которыми тщетно пытается заполнить тишину между ними. Вместо этого он переводит взгляд на руки Уилла и замечает открытый альбом для рисования.  — Ты рисуешь? — спрашивает он в надежде снова посмотреть на то, как Уилл рисует, прямо как в детстве.  — Что ты здесь делаешь? — прямо спрашивает Уилл, и его голос звучит так сердито, словно он готов наброситься.  На этот раз Майк решает не поддаваться эмоциям и вместо того, чтобы ответить на гнев Уилла, просто пожимает плечами и смотрит на альбом.  — Я думал, ты снова поднимешься ко мне в комнату, — он подходит ближе к Уиллу и указывает пальцем на страницу. — Очень здорово.  Уилл выглядит раздраженным.  — Ты даже не понимаешь, на что смотришь.  — Конечно, понимаю. Это дом.  — Это... — он останавливается, кажется, сдерживая себя от того, что собирался сказать.  Майк понимает его сомнения, после их ссоры и он был чересчур эмоциональным, только свой срыв он, к счастью, смог скрыть. Медленно взяв стул и поставив его напротив Уилла, он усаживается туда, сжимаясь, чтобы хотя бы немного согреться.  — Что это? — все-таки спрашивает он, изо всех сил стараясь не звучать рассерженно.  — Почему ты здесь?  — Я просто спрашиваю. Извини. Ты не обязан мне говорить.  — Нет. Ты притворяешься, будто ничего не произошло. У Майка пересыхает в горле. Он не очень хочет говорить сейчас о своих чувствах. Все ещё слишком свежо, слишком болезненно.  — Хм, да. Возможно, я слишком остро отреагировал. Прости, — он знает, что это ужасное извинение, но это все, что он способен сказать сейчас, не разрыдавшись снова.  Уилл выглядит очень удивленным, но ничего не говорит.  — Так что ты рисуешь? — пытается Майк сменить тему. — А тебе-то что?  — Что? — Мы не особо-то разговариваем, Майк. Я имею в виду, мы же не разговаривали месяцами. И, видимо, мы больше не знаем друг друга. Так что я не понимаю, почему ты здесь. Майк вздрагивает, услышав эту фразу. Видимо, мы больше не знаем друг друга. То, как Уилл произнес это... словно это означает нечто большее, словно это содержит в себе секретное послание, которое Майк никак не мог расшифровать.  — Эм, да, — останавливаясь на мгновение, Майк сглатывает. Во рту абсолютно сухо. — Ты прав. Я не должен был этого говорить. Прости, что накричал на тебя. Наверное, после вчерашнего вечера, после того, что ты мне сказал… я просто… я подумал, что ты не хочешь быть один сегодня вечером. По правде говоря, Майк тоже не хочет быть один. Несмотря на то, что его сон стал хуже с тех пор, как Уилл начал оставаться у него на ночь, так Майк чувствует себя гораздо менее одиноким. Одного присутствия идеального человека – Уилла – достаточно, чтобы уменьшить его ненависть к себе. — Мне не нужна компания, — просто отвечает Уилл, медленно качая головой, будто на самом деле он хочет сказать больше, но не осмеливается.  — Прости, — Майк звучит жалко. Он близок к тому, чтобы сдаться, ощущая поражение в своих попытках наладить отношения с парнем, сидящим напротив него. Он знает, что заслуживает такого холодного отношения после всего, после всего того времени, что они провели, избегая друг друга. Но вдруг он видит, как Уилл откидывается назад, отводя взгляд от страницы альбома и переводя его на Майка.  — Я пытался делать наброски. Просто случайных вещей. Но это было… сложно.  Искра любопытства вспыхивает в сознании Майка, разжигая в нем желание понять лучше. — Почему?  — Это глупо. Помнишь, как я почти перестал рисовать на несколько месяцев, когда нам было по тринадцать? Долгое время мне казалось, что это не я контролирую карандаш. А теперь, с холодом, я просто... И тут до Майка доходит. Все эти мелочи: выключенный свет, леденящий холод, желание рисовать – напоминают Уиллу ту ситуацию с лозами и тоннелями, когда Векна использовал его как шпиона.  — Как когда ты рисовал туннели. Ты не знал, что рисуешь, пока это не вылилось на бумагу. — Да. Вот, смотри, — он листает на несколько страниц назад, показывая разные наброски карандашом.  — Я понимаю, что технически это просто случайные вещи, которые пришли мне в голову. Но что, если это не просто какой-то случайный уличный фонарь, который я нарисовал по памяти, а это он пытается показать мне место, куда нужно идти, или что-то в этом роде? Майк внимательно рассматривает рисунки и понимает, что узнает здесь каждый элемент.  — Это фонарь у моего дома. А это кружка моей мамы. На ней такие же дурацкие цветы. А это… по-моему, это та страшная расчёска Холли.  — Да-да, ладно, я понял, — из Уилла вырывается настоящий смешок, хотя он быстро перестает улыбаться, посмотрев на Майка. Они оба, похоже, осознают, что это их первый нормальный диалог за последние недели, а может и месяцы, при котором они даже смеялись.  — Это всего лишь наброски вещей из дома. Вещей, что тебе знакомы, — добавляет Майк, надеясь успокоить Уилла.  — Да, но... Что заставило меня выбрать именно эти определённые вещи? Однажды он взял контроль над моим телом, и все наши мысли переплелись, и теперь я просто не знаю, как быть уверенным, понимаешь? Майк задумывается о том, как можно решить эту проблему. Любой способ, которым он мог бы избавить Уилла от этих страхов в голове хотя бы на один вечер, хотя бы на жалкие пару часов. И у него появляется идея. И, хотя это может быть рискованно, он просто берет и говорит: — Я мог бы сказать тебе, что рисовать.  — Что?  — Так ты будешь знать, что это пришло не из твоего – или его – мозга. Теперь Майк чувствует себя немного неловко, но Уилл заглядывает ему в глаза, а его собственные снова наполнены той привычной теплотой, и Майку неожиданно так хочется его обнять...  — Что же мне тогда нарисовать? — спрашивает Уилл, потирая пальцы, вероятно, чтобы немного их размять перед рисованием. — Свечу? — Ага, я уже семь раз рисовал эту дурацкую свечу сегодня, — он перелистывает несколько страниц и показывает разные ракурсы свечи. Майк оглядывается вокруг, отчаянно пытаясь найти что-то интересное для рисования и борясь с холодом, проникающим в самые кости. — Ну, в комнате темно, как в аду, так что рисовать тут особо нечего.  — О чём я и говорю.  Майк всё ещё осматривается в поисках, когда у него в голове вдруг возникает мысль, которую он немного боится озвучить.  — Ты мог бы нарисовать меня.  — Тебя?  — Да, я же здесь. Я посижу неподвижно для тебя.  — Не думаю, что ты способен сидеть неподвижно, — произносит Уилл, и в его голосе можно услышать улыбку. — Проверь. Уилл строит очень серьезное лицо и пристально смотрит на Майка, удерживая его взгляд слишком долго. Майк чувствует, как внутри него поднимается жар, несмотря на отрицательную температуру воздуха в комнате.  — Не знаю, — медленно говорит Уилл, но Майк замечает, что карандаш уже у него в руке, и чувствует прилив гордости за свою замечательную, успешную идею. — Ну, мне нравятся твои рисунки. И у меня есть время. Уилл задумывается на мгновение, но затем, наконец, говорит: — Хорошо. Майк устраивается поудобнее и старается оставаться совершенно неподвижным. Постепенно ему начинает казаться, что Уилл слишком часто поднимает на него взгляд. Его глаза задерживаются на глазах Майка некоторое время, а затем спускаются вниз, к переносице, и наконец, похоже, останавливаются на его нижней губе. От этого внутри снова появляется ощущение тепла. Ну конечно, Уилл много смотрит на него, он же его рисует! Как же глупо. Стараясь отвлечься от взглядов Уилла, Майк решает спросить, как прошел его день. В конце концов, это только у него, как всегда слишком драматичного, был срыв после их ссоры. — Ну, как всё прошло с твоей мамой и Оди?  Уилл вздрагивает, видимо, только сейчас понимая, что своим взглядом смущал Майка.  — Хм. Всё нормально. Они… расследуют.  — Расследуют?  — Они думают, что отключение электричества как-то связано с вратами. Оди шпионит за какими-то мужчинами, чтобы раздобыть больше информации.  — Ладно, эм. Лучше перестраховаться, я думаю. Дальше они сидят молча, никто из них не знает, что сказать, да и холод настолько силен, что им было дело до этой тишины.  В конце концов молчание прерывается из-за неудержимой дрожи тела Майка.  — Тебе холодно. — Тебе тоже. — Тебе стоит лечь спать.  Майк очень не хочет, чтобы этот момент заканчивался. Не тогда, когда они только-только начали вновь ладить друг с другом.  — Ты не пойдёшь со мной наверх?  — Я… Майк понимает, что Уилл хочет отказать, и резко меняет тему:  — Я хочу посмотреть рисунок.  Прежде чем передать альбом, Уилл осматривает свою работу, наверняка убеждаясь, что она достаточно хороша, чтобы показать ее Майку. Затем Майк видит, как тот хватает свои подушку и одеяло и направляется к лестнице. Он не может удержаться от улыбки при мысли о том, что они снова стали немного ближе.  И только после он переводит взгляд на рисунок. Он невероятный. Его лицо выглядит гораздо более утонченным и изысканным, чем есть на самом деле, его глаза полны эмоций, губы слегка приоткрыты. Он выглядит почти красивым.  — Можешь задуть свечи, когда будешь уходить? Я поднимусь наверх.  Майк стоит один в подвале еще несколько минут, просто рассматривая рисунок. Он испытывает целую гамму эмоций, и каждая из них запутанней предыдущей. Потом он понимает, что Уилл, наверное, ждет его наверху. Он задувает свечу и, проходя мимо отца, медленно поднимается по лестнице в свою комнату.  Когда он заходит в комнату, в его голове крутится только один вопрос, и он решает начать разговор: — Мне очень нравится рисунок, — затем он продолжает, — я не знал, насколько ты стал хорош. То есть, последняя картина, которую ты для меня нарисовал, тоже была потрясающей, но... Уилл вдруг замирает, словно упоминание картины вызвало что-то плохое, что-то невысказанное. Затем он на пару секунд прикрывает глаза, прежде чем снова медленно открыть их.  — Правда в том, – Майк не совсем понимает, к чему ведет, единственное, что ему сейчас нужно, – понять, что значила та картина. — Я никогда не понимал, зачем ты вообще нарисовал эту картину. Уилл избегает его взгляда, уставившись в одну точку на стене.  — И я знаю, что ты соврал о ней. Я какое-то время злился, знаешь. Я открылся тебе, рассказал о своей неуверенности, а ты просто… Ты как будто играл моими чувствами, говорил мне то, что, по-твоему, я хотел услышать. Но это только заставило меня чувствовать себя хуже. Ты заставил меня поверить, что Оди сказала тебе всё это, но она этого не делала. Она совсем не чувствовала так. Это ранило меня. Уилл ничего не отвечает, но его глаза широко раскрыты, и в них плещется вина и даже, кажется, стыд.  Майк решает, что назад пути уже нет, и продолжает говорить:  — И даже не из-за Оди. Я имею в виду, всё между нами уже больше не работало, и это нормально. Она полгода лгала мне в письмах, и я просто… я думал, что единственный человек, которому я могу доверять в том, что он не будет лгать мне, – это ты. Я думаю... или надеюсь... это был первый раз, когда ты солгал мне в лицо. И ты так и не объяснил этого. Я до сих пор не понимаю. Наверное, поэтому я так остро отреагировал раньше. Казалось, тебе было так легко соврать, и это заставило меня задуматься, о чём ещё ты лгал. Все еще никакого ответа. Может, Майк снова зашел слишком далеко и снова оттолкнул Уилла, и этот раз – последний?   — В любом случае. Что я хотел сказать – мне правда очень нравится набросок, который ты нарисовал. Ты всегда заставляешь меня выглядеть… ну, не знаю. Красивым. Ты очень добр, когда рисуешь. — Прости, — наконец отвечает Уилл, и его голос дрожит и звучит сбивчиво. Такая реакция сбивает Майка с толку, что только обостряет его прежние ощущения. Он решает, что нужно немного разрядить обстановку, и отвечает:  — Я не злюсь. Я признателен тебе за то, что ты сделал меня таким красивым. Несколько секунд Уилл никак не реагирует, но затем издает смешок, и Майк присоединяется к нему. Наконец-то они вместе над чем-то смеются.  — Прости за ложь, Майк, — начинает Уилл, и его голос более мягок и выразителен, чем обычно. — Раньше я просто… твой отец вызывает у меня дрожь, и я не хотел, чтобы он задавал вопросы о том, где я спал, поэтому я подумал, что будет проще солгать. Но ты прав, я… наверное, я уже не так честен, как раньше. И прости, что солгал про картину. Правда, я серьёзно.  И хотя Майк очень хочет наконец отпустить эту ситуацию, ему так же сильно необходим ответ относительно картины. Правдивое, четкое объяснение.  — Но ты всё равно не объяснишь. Уилл ничего не говорит, и Майк оборачивается, чтобы посмотреть на него – он снова уставился на свои руки. Майк решает пока не давить, не желая нарушить то хрупкое равновесие, которого они наконец достигли, и переворачивается в кровати лицом к стене, пытаясь уснуть, хоть и безуспешно.  Спустя пару часов Майк все еще не спит, когда внезапно слышит стук зубов Уилла. Он резко вскакивает с постели, подходит к нему и прикасается к его коже – она холодная, словно лед. Испугавшись, Майк осторожно трясет Уилла, пытаясь его разбудить.  — Уилл, просыпайся. Ты сильно замерз.  Наконец, он медленно шевелится, глаза затуманены, волосы растрепаны. — Ты разбудил меня стуком зубов, — да, он знает, это не совсем правда, но не видит смысла признаваться Уиллу, что все это время не мог уснуть, застряв в своих мыслях.  Когда Уилл медленно поворачивается на матрасе, Майк аккуратно кладет руку на его лоб, сильнее ощущая то, насколько его кожа ледяная. Уилл выглядит удивленным таким неожиданным физическим контактом. — Почему твоя рука такая тёплая? — бормочет он, не до конца проснувшись. — Не знаю. Давай. Поднимайся сюда.  — Что?  Майк смог придумать только одно решение.  — На полу слишком холодно. Ты не согреваешься. Нам не следовало проводить всё это время в подвале. Уилл, кажется, не до конца понимает, что происходит, пока Майк аккуратно вытаскивает его из его постели и тянет на свою кровать.  — Майк, нет. В этом нет необходимости.  — Почему ты так усложняешь?  — Она слишком узкая...  — Это двуспальная кровать. Места достаточно.  — Нет, в этом совсем нет необходимости.  Но Майк отчаянно хочет лишь одного – чтобы парень, которого он сейчас держит, лег рядом с ним на кровать.  — Уилл, пожалуйста. Уилл сдается и позволяет затащить себя к нему в постель. Когда они ложатся, Майк покрывается мурашками от холода другой стороны кровати.  — Мы можем поменяться одеялами. Мое теплое. Вот.  Накрыв Уилла своим одеялом, Майк замечает, как его лицо заметно смягчается, а мышцы перестают дрожать. Все его тело постепенно расслабляется, позволяя теплу проникнуть внутрь. — Это… очень приятно.  Майк издает смешок, смешанный с усталостью и облегчением, потому что с Уиллом наконец все в порядке.  — Значит, никакого внутреннего голоса, говорящего тебе оставлять твоё тело холодным?  — Нет, — тихо отвечает Уилл, уже начиная проваливаться в сон. — Думаю, я в безопасности.  Майк не может сдержать слезы, судорожно вздыхая перед тем, как ответить:  — Ты правда в безопасности.