Экслибрис

Это одно воображение, что нет мостов между «я» и «ты», что каждый идет своим путем, одинокий и непонятый. Наоборот — то общее, что есть между людьми, гораздо значительней и важнее, чем то, что у каждого отдельного человека свое и чем он отличается от других.

(Герман Гессе, «Гертруда»)

‎Узкий переулок петлял, уходя вглубь города, и источал незабываемый запах плесени и смрада. Трубы выплевывали густой дым, который застилал и без того туманно-черное небо, а луна, казалось, и вовсе пропала с небосвода. На самом деле, подобное только казалось, и жители города прекрасно знали, что луна никуда не делась, но очень любили придумывать легенды и сказки для маленьких детей: украли луну, украдут и тебя, поэтому ложись спать вовремя и приходи домой до наступления темноты. Слушали ли дети взрослых? Конечно нет, и были нередки случаи, когда те и правда исчезли бесследно: иногда находили детскую туфельку, иногда — пуговицу с пальтишка, но самого ребенка, живым или мертвым, — никогда. Были ли то злые люди или же какой-нибудь злой карлик стал похищать непослушных детишек? Ответа на этот вопрос, увы, никто не знал. ‎Серые толпы безликих людей, пыль, скрипучие двери, постепенно разъедающий легкие дым заводов и фабрик. Для приезжего подобная картина могла показаться жуткой, и несчастный странник, не продержавшись и пары дней, второпях собирал вещи, убегая отсюда долой. Для местных же в окружающем их унынии не было ничего странного и гнетущего: человек в этой жизни, увы, ко всему привыкает. ‎Мадам Луиза Хэйнберг была одной из подобных привыкших людей. Живя на углу Ржавой улицы (название соответствовало действительности, однако так было не всегда: дожди проели металл, а ремонтировать подобное безобразие у администрации города не было ни средств, ни желания), она также одевалась в цвета ржавчины, и единственным своим сокровищем считала некогда прекрасную шаль. Шаль давным-давно из прекрасной превратилась в безобразную, объеденную молью и лоснящуюся от старины, но Луиза Хэйнберг не видела в этом ничего странного: если хорошенько убедить себя, то можно поверить и в злого карлика, взаправду ворующего детей. Луиза не была пугливой барышней, не падала в обморок при виде жирной крысы, а при надобности могла поколотить и вора, позарившегося на ее бесценную шаль. Однако было нечто, чего Луиза действительно боялась: то был странный, черный дом, ночью на первый взгляд даже не различимый в темноте. В том доме никогда не горел свет, в его единственном не заколоченном досками окне никогда не мелькала чья-то тень, но временами, если хорошенько прислушаться, можно было услышать странные звуки. Иногда то был резкий, неприятно-скрежущий гул, иногда — глухой грохот, однако зайти в тот дом никто так и не решился. Что будет с городом, если помимо непослушных детей начнут пропадать и непослушные взрослые? Страшно даже представить. Сегодняшний день был таким же, как предыдущий, а предыдущий — таким же, как и все дни до этого. Единственный раз, когда мадам Хэйнберг действительно удивилась, был днем, когда ее муж продержался неделю без выпивки. Больше подобных чудес не случалось вплоть до наступления этой ночи, до того момента, когда постепенно исчезла грань между кошмаром и реальностью, буквально за пару минут до полуночи. В тот момент Луиза Хэйнберг со своим соколиным зрением разглядела в чернеющем окне не просто пятно. Мельком, всего на одно мгновение, она успела заметить неестественно вытянутую тень, лицо без черт, а еще — пальцы, длинные и бледные, как у утопленника. Изначально Луиза подумала, что ошиблась, однако, когда фигура промелькнула вновь, а пальчики провели по грязному стеклу с тихим скрежетом, которого не могло быть слышно, она ненадолго впала в ступор. Икнув от испуга, она живо подобрала свои юбки и, стуча изношенными башмаками по каменной брусчатке, побежала домой. Эхо шагов разносилось по мертвой безлюдной улице, тени от фонарей казались ловушками, а знакомые фасады домов — стеной, преграждающей путь к спасению. В безопасности Луиза почувствовала себя только тогда, когда забежала в квартиру, заперла на замок дверь, а потом не увидела мужа, вновь искавшего спрятанную от него бутылку горячительного. «Уж лучше родной алкоголик, чем подобная жуть», — подумала мадам Хэйнберг, наливая ром не только мужу, но и себе заодно. Ночь закончилась, наступило утро, но с тех пор в пугающем доме что-то изменилось. Фигура более не мелькала, и свет не мерцал, но прохожие стали замечать, как некогда грязное окно блистает чистотой. Причину подобного изменения так никто и не узнал. Возможно, знала ее только сама призрачная фигура, но ни у кого не было желания видеть ее вновь.