Экслибрис

И я тебе скажу в свою чреду:

Иди за мной, и в вечные селенья

Из этих мест тебя я приведу,

И ты услышишь вопли исступленья

И древних духов, бедствующих там,

О новой смерти тщетные моленья.

Данте Алигьери, «Божественная комедия»,

Ад, I, 112–117. Пер. М. Лозинского

Его день начался как обычно: с черного кофе и мольберта, у которого вновь отвалилась подгнившая от сырости ножка. Мистер Киллиан Лоун подобному даже не удивился, лишь вздохнул, закашлявшись от пыли, и подпер конструкцию первой попавшейся под руку книгой. Мастерская была настоящим склепом забытых вещей: комод с отвалившимися ручками, пахнущий древесной гнилью и старым сукном; кресло, из которого клочьями лезла желтоватая набивка; на стенах — призрачные прямоугольники и овалы — следы от давно снятых картин. Кровать, узкая и пыльная, ютилась в темном углу, и Киллиану было интересно, не рухнет ли она тотчас под его весом. Он оглядел это царство запустения и в сотый раз задал себе один и тот же вопрос: как он, вечный неудачник, умудрился найти такое пространство за смешные гроши? Да, может, грязное и старое, но комфортные условия для него были не так важны, как возможность обустроиться хоть где-нибудь (ночевать под мостами и в чужих сараях ему немного надоело). Впрочем, не так уж и важен ответ на вопрос «Как?» Главное, что его все устраивало. Вещей с собой Киллиан привез немного: одни брюки, льняная рубашка, слегка потертая на локтях и еще хранившая слабые следы попавшей на нее въедливой краски, пара простых ботинок на шнуровке да пальто на случай холодов, которые, как он подозревал, наступят довольно скоро: солнца он не видел с момента приезда. Бо́льшую часть занимал только пресловутый мольберт, кисти, чернила и несколько прямоугольных холстов. Скарб пусть и небольшой, но Киллиан не терял надежды подзаработать: может, ему вновь повезет, и свой портрет закажет некая важная дама, которая после будет хвастаться своим подружкам, невольно агитируя обратиться к Киллиану за картиной для себя. Всякие сплетни и шепотки в определенных кругах обеспечивают рекламу получше ежедневных выпусков газет. Надышавшись пыли и вдоволь начихавшись, мистер Лоун открыл нараспашку окно, невольно зажмурившись от противного скрипа. Дома́ в этом районе жались друг к другу почти вплотную, стояли в хаотичном порядке, и было не редкостью увидеть угол здания, почти врезающийся в торец или фасад. Впрочем, архитектурные решения его не особо волновали; главное, что в помещение попадал хоть какой-то свет, а несколько переносных подсвечников все равно придется прикупить: иногда он работал сутки напролет, не замечая, как день сменяет ночь. Забыть поесть? Киллиан Лоун был мастером в этом деле. Забыть поесть для него — ерунда. Он с легкостью забывал и поспать. Руки в краске, мысли — в композиции, пол — в стружке от карандаша. Привычная среда обитания, после которой оживленная улица кажется адом на земле, а взаимодействие с людьми доводит до учащенного дыхания и дрожи в руках. Однажды ему, правда, удалось организовать небольшую выставку своих работ, но та закончилась провалом: Киллиан никак не мог договориться с потенциальным покупателем о цене без нервного заикания. С малолетства тихий и нелюбимый, Киллиан общению с людьми предпочитал надышаться скипидаром и изгваздаться в краске. Он успевал ходить в школу при церкви, посещать вечерние занятия по живописи и композиции у сердобольного престарелого живописца, попутно зарабатывая, рисуя вывески и плакаты для малоизвестных фирм. Киллиан давно знал, что значит быть бедняком: латаная-перелатаная одежда пестрела заплатками, картошка подавалась на завтрак, обед и ужин, а издевательства детей, которые унижали Киллиана за бедность, оставили на его душе глубокую незаживающую рану. Лишенные больших средств родители только бранились и качали головами: какой толк от художника? разве можно заработать, марая бумагу красками, которые стоили дороже десятков, а то и сотен кусков хлеба? Мальчик слушал их ругань, понурив голову и вперив взгляд в пол, высчитывая трещины в половицах, но мыслями был не в узком коридоре их ветхого дома, а на природе, у быстрой речки, среди запахов леса и цветов, перед самодельным этюдником, сколоченным из досок от старого шкафа. Он никогда не считал себя несчастным и, даже в очередной раз уложившись спать голодным, ни о чем не жалел. Сейчас, двадцать лет спустя, стирая пыль и убирая паутину с углов, Киллиан чувствовал то же самое. Здесь, среди ветхого хлама, запаха красок и с крошкой угля на руках, он мог по-настоящему расслабиться и почувствовать себя хоть кем-то. Пусть без богатства и излишеств, пусть в одиночестве в пыльном доме, верность самому себе была для него ценнее всех полезных знакомств и благ мира. Сам себе и друг, и враг, и суровый критик, и приятель на вечерней трапезе. Смахнув отросшие кудри с лица, рука потянулась к задвижке оконной рамы, но застыла на полпути. Смутное, непонятное чувство пробежалось противными иголочками под кожей, и он вскинул голову, невольно оглядевшись. Совсем рядом, буквально через узенькую дорожку, понуро стоял дом с бубновой крышей. Выделяясь среди остальных грязно-серых фасадов, он одновременно угнетал и завораживал элементами готики, гармонично сочетая в себе прекрасное и безобразное. Наглухо заколоченные окна и входная дверь, основание, поросшее густым мхом, вконец развалившаяся лестница у доживающего свои последние дни портика. Не дом, не фасад, а будто сама душа — поломанная, искалеченная, но отчего-то непоколебимая. Киллиан обратил на него внимание еще тогда, когда впервые ступил на эту улицу, да и не заметить попросту не мог: будучи творцом (и глупцом) до мозга костей, подобные вещи его не отталкивали, а, наоборот, нестерпимо манили к себе. «Кто ты, архитектор сего творения? Такой же как и я влюбленный в искусство безумец или просто шут, решивший посрамить чопорный квартал этим странным вызовом?» — размышлял Киллиан, вглядываясь в чернь единственного не заколоченного окна. Замерев, как спящее чудовище, дом источал странный холодок, даруя этим то самое зацепившее его «манение» — зов пустоты, которая на самом деле никогда не была пустотой. Отщепенец и изгой, который, пусть и стал одиноким, не изменился и не превратился в безликую постройку, не отличимую от таких же построек рядом. Странный резонанс то ли с самим домом, то ли с человеком, который этот дом спроектировал. Возможно, Киллиан выбрал свое новое место не столь из-за смехотворной цены, сколь из-за того, что он не чувствовал себя чужим рядом с чем-то, что напоминало ему себя самого. За спиной раздался грохот: мольберт в очередной раз не выдержал тяжести своего бытия и свалился, задев стоящий рядом стул с почти остывшим кофе. Киллиан давно привык к подобным казусам и только с грустью подумал о том, что сейчас разбилась его единственная чашка…

***

Площадь Вайдстоун шумела и гудела. Пробило восемь часов утра. Грохот колес экипажей, крики извозчиков и людские голоса сливались в фальшивую какофонию, от которой и без того истощенный организм разваливался на части.‎ Киллиан разложил починенный на скорую руку мольберт и принялся устанавливать свой рабочий алтарь. Туман еще не совсем рассеялся, ледяной ветер и серое небо наводили на мысли о дожде. Пальцы, пусть едва гнущиеся и прозрачно-белые от холода, ловко раскладывали кисти и краски. На маленькую угловатую дощечку опустилось несколько готовых работ: две акварели с видами ратуши, один карандашный набросок уличного музыканта и самая дорогая — небольшой, написанный маслом портрет девушки с зонтиком. Картины висели здесь для демонстрации его навыков и мастерства, но мысль об их продаже никак не хотела оставлять беспокойный разум. Не из жадности, вовсе нет, а из насущной потребности: заменить истончившееся одеяло и купить хоть немного кофе, чтобы согреть окоченевшие пальцы. Киллиан мог обойтись без хлеба; обойтись без кофе он не мог. На нижней перекладине этюдника появилась небольшая деревянная дощечка с надписью «ПОРТРЕТЫ» и списком цен: «Карандашный набросок — 1 шиллинг. Акварель — 3 шиллинга. Масло — от 5 шиллингов». Цена была жалкой и не окупала даже половины стоимости материалов, но для начала можно было поработать и себе в убыток. Киллиан стоял, делая по памяти набросок черного дома напротив своей мастерской. Каждый раз, когда кто-то останавливался и тыкал пальцем в его работы, в душе художника вспыхивала маленькая война: с одной стороны — жгучее желание услышать звон монет; с другой — тихая надежда, что прохожий пройдет мимо, не осквернив равнодушной покупкой кусочек его души, который он с таким трепетом выставил на всеобщее обозрение. Но мысль о новом одеяле, толстом и шерстяном, грела его сильнее, чем любая критика. Киллиан уже представлял, как закутывается в него в своей промозглой мастерской, и эта картина в голове была куда ярче всех его полотен. Поэтому он подписывал уголок картины, делая цену чуть заметнее, и ловил взгляды прохожих с немой просьбой: «Возьмите. Пожалуйста, возьмите хоть что-нибудь». Площадь в центре города была выгодным местом: вдруг его заприметит какая-нибудь сентиментальная гувернантка или разбогатевший торговец, желающий заполучить портрет для своего вычурного и безвкусного кабинета, пестрящим напоказ золотом и серебром. У людей был прямо-таки талант выбирать среди шедевров все банальное и пустое, но Киллиан так не мог: либо рисовать так, как он хочет, либо не рисовать вообще. Не рисовать он не мог — и поэтому приходилось надеяться, что однажды найдется человек, который увидит в нем не сумасшедшего, пытающегося всеми силами заполучить чужое внимание. Но люди видели только диковинку и возможность за гроши похвастаться полотном, на котором (по их же просьбам) их глаза были «чуточку побольше», лицо — «слегка поуже», а кожа — «белее, чем у Марии Антуанетты». Люди привыкли равняться друг на друга, придерживаться моде и пытаться выставить все свои победы и достоинства напоказ. Если тот человек может позволить себе нечто подобное, то почему и я не могу? Могу, и гораздо лучше! Безликие и одинаковые, словно вылепленные на одном заводе, быть прилежным приверженцем общества для них ощущалось куда выгоднее, чем в одиночку грести против течения. В конце концов, так спокойнее, удобнее. Да и в гробу, в конце концов, все будут лежать одинаково ровно.‎ Они были слепы и довольны своей слепотой. Их слепоту Киллиан в полной мере ощутил на себе, стоя под ливнем и глядя на монеты в грязной луже. Память услужливо подсказала ему лицо той дамы, ее возмущение, ее фразу о «кривых глазах», размытых не дрогнувшей рукой самого Киллиана, а внезапно начавшимся дождем. И он, оглушенный, подумал: он не хочет, чтобы все вокруг вдруг прозрели, не хочет их понимания или их денег. От этих безмозглых людей он не хочет ничего. Их механическое существование, их стадное тщеславие были тем противным течением, против которого он тщетно пытался грести всю свою жизнь, рисуя их же самих. В людях он разочаровался давным-давно; теперь не хотелось вконец разочароваться в самом себе. Не обращая внимания на промокшее до нитки пальто, грузно висящее на плечах, на озноб во всем теле и на взгляды прохожих, Киллиан оставил эти «кривые» глаза, этот стертый дождем фон, а потом достал свои самые дорогие, самые яркие краски, которые обычно прятал куда подальше, и начал поверх фигуры барышни резко выводить гротескный, уродливый образ — с покрасневшим лицом, искаженным гримасой высокомерия, с телом, раздутым от чванства. Вода смывала все, разводила потекшие цветные дорожки, смешивала их между собой, и вскоре полотно превратилось в нечто, что нельзя было разобрать. Дождь застилал глаза, но рука двигалась, действуя сама по себе. Не было больших глаз, узкого лица и фарфоровой кожи, не было фальши, но была сама суть — оголенная и живая. В завершение проведя жирную полосу прямо по центру полотна, Киллиан споро собрал вещи и побрел прочь, не смотря по сторонам и не оборачиваясь на гневные крики извозчиков, под чьи колеса он едва не попал. Зубы стучали друг о друга, а в доме не было ничего для разведения огня. Шаги оставляли на полу большие лужи, а он, лишь сбросив пальто и оставив инструменты и картины на столе у окна, забрался на кровать, поджав колени к груди в попытке сохранить остатки тепла. Одеяло не грело, шум дождя нагнетал и наводил на безрадостные мысли о мыле и веревке, а сам он не знал, сможет ли проснуться на следующее утро. Но это не важно. Сейчас все это — неважно. Важным было то, что Киллиан больше не служит и не подчиняется. Волны накопленной злобы подточили скалы, о которые отныне будут разбиваться все, кто невольно ступит на его территорию, а главным его оружием станет не портрет, не навязанная обществом красота, а безобразная правда, которую он всегда, с самого своего детства, видел не глазами, а сердцем.

***

Первым чувством поутру была боль — нестерпимая головная боль, вонзившаяся гвоздями в виски. Киллиан, пыхтя, поднялся и сел на кровати; глаза никак не хотели открываться, и он машинально провел ладонью по лицу — кожа была влажной и горячей, но не от жара, а от пережитого напряжения. Озноба, того пронизывающего холода, что тряс его всю ночь напролет, не было и в помине. Что-то здесь было не так. Что-то здесь не сходилось. Собрав волю в кулак, он рывком разлепил веки. Несколько секунд на то, чтобы глазам сфокусироваться в полумраке — и тогда в следующий миг по его спине, от копчика до шеи, пополз ледяной след. Одеяло. Теплое, большое, но не его. Непривычно мягкое, набитое гусиным пухом, которого он за всю свою жизнь отродясь не видал. Изнаночная сторона — шелковистый сатин, холодный, скользкий и наверняка за один отрез стоящий как его полугодовой доход. В ужасе отбросив все и рванув назад, Киллиан ударился затылком о стену, но на этот раз боли не почувствовал. «Похоже, вор оказался порядочным человеком, — подумал он со смешком. — Взглянул на мою лачугу, сжалился, как над полевой мышью, и решил хоть одеяло теплое подбросить. Чтоб уж совсем не издох». Стояло раннее утро, и город заволокло густым, непроглядным туманом. Тусклый свет, льющийся на узкие улочки, безобразные после дождя, цокот копыт и ругань извозчиков — теперь все придавало этой обычной картине нечто тревожное и потустороннее. Сползя с кровати, Киллиан вылупился на чужеродный предмет в своей халупе как на привидение. Кто ж знал, что однажды он до смерти испугается одеяла? Он попятился к окну, желая впустить немного свежего воздуха в комнату, но споткнулся, едва обернувшийся: вещи, небрежно брошенные им вчера на стол, лежали в идеальном порядке. Он внимательно вгляделся, пощупал каждый предмет, но ничего странного не заметил — только отсутствие вчерашнего «шедевра», перекрывшего косоглазую картину, да аккуратный большой конверт с сургучной печатью. Аккуратно взяв его в руки, Киллиан вздрогнул от странного звона: внутри лежали блестящие золотые соверены. «Может, я все еще не проснулся и брежу в лихорадке?» — недоумевая, кожей он ощутил приятный холод монет. Там же, в конверте, лежал сложенный вдвое лист бумаги цвета слоновой кости. Раскрыв страницу и все еще ожидая подвоха, перед взором художника предстали витиеватые буквы, мастерству написания которых позавидовал бы даже профессиональный каллиграф. Наклонив письмо поближе к свету, Киллиан прочел:

«Холод — не лучший союзник для творчества. Ваша ярость вчерашнего дня была куда живее, чем эмоции всех людей в этом про́клятом городе. Меня же интересует Ваш талант и Ваша способность видеть суть вещей.

Задание: написать серию из девяти картин. Не столь пейзажи и портреты, сколь Ваши чувства. Для начала изобразите Лимб, изобразите тоску по недостижимому свету, который видят лишь тени.

Материалы будут доставлены к полудню. В конверте — аванс. Эскиз должен быть готов через три дня. Не пытайтесь искать меня: когда работа будет готова, я узнаю сам.

Не подведите,

Кей

P.S. Вчерашнюю Вашу картину я забрал в качестве платы за одеяло».

— Какого черта?! Бросившись к входной двери, Киллиан проверил замок: никаких следов взлома, словно человек — или же не человек вовсе — прошел сквозь дверь, которую, он уверен, точно закрывал на досуге. Ни следов обуви на полу, ни единой зацепки — только одеяло да конверт с деньгами и нахальным письмом. Кем бы ни был этот загадочный Кей, он точно над ним издевается. А еще, кажется, очень пристально наблюдает исподтишка. Противный холодок вновь пробежал по спине. Поежившись точно от январского мороза, он побрел на кухню и кинул в чугунный чайник оставшуюся на дне упаковки чайную пыль: иного в доме не было, а пить простую горячую воду — то еще удовольствие даже для такого сирого и убогого, как он. Повозившись, Киллиан смог кое-как собрать остатки угольков и разжечь небольшой огонь. Треща и полыхая, в утреннем полумраке пламя мягкой оранжевой краской ложилось на его лицо, отсвечивая бликами в зеленых глазах. Он был как мотылек, который упорно летел на свет, даже если знал, что однажды безвозвратно сгорит, вспыхнув напоследок яркой звездой. В этом огне полыхали все его несбыточные мечты, боль и разочарования, пока не осталось ничего — только пепел. Игра воображения подбрасывала образы: жизнь в достатке, устройство на хорошей, но нелюбимой работе, жена, с каждым годом становящаяся все привередливее, взрослеющие дети, которые позабудут о нем, как только обзаведутся своей собственной семьей. В этом ли заключается счастье? В том ли, чтобы прожить не свою жизнь, пока в конце пути не останется ничего, что можно бы было вспомнить с улыбкой? Неужто это лучше, чем дышать пылью и сыростью, но быть счастливым просто от покупки новых, пусть и недорогих красок? Неужели зазорно в этом мире выбрать не кого-то, а самого себя? ‎За всю свою жизнь он слышал немало историй о том, как художники умирали в нищете, и признание к ним приходило только после смерти. Эти истории всегда рассказывались с придыханием, как священные легенды, но сейчас, вглядываясь в призрак собственного будущего, он увидел не романтичный ореол гения, а банальную правду, которая всегда била наотмашь: вшивая кровать в холодной мансарде, голод, насмешки «благополучных» обывателей и одинокая, полная сожалений смерть. Легко быть гением для вечности, когда тебя уже нет; легко восхищаться картинами, купленными за миллионы, не думая о том, что их создатель не мог заплатить даже за хлеб. Посредственную мазню человека из высшего общества купят на выставке за тысячу соверенов; шедевр безымянного человека из трущоб продадут за гроши на барахолке. ‎‎— Нет, — прошептал он в пустоту, убеждая тем самым самого себя. — Я не хочу быть их святым мучеником. Я не хочу, чтобы мои картины плакали по мне, пылясь на чердаке. ‎Возможно, его постигнет та же участь. Возможно, о его картинах никто и не вспомнит, а соседи будут качать головами, вспоминая «того странного неудачника с красками», но за каждую крупицу искренности всегда приходилось платить своим комфортом и местом в обществе. Пусть его жизнь не будет украшением чьего-то благополучия, пусть она будет его личным, ни на что не похожим шедевром. Даже если этот шедевр никем никогда не будет оценен. ‎Буря внутри утихла, наступила тишина — благословенная тишина, что приходит после долгого крика. Ответ родился в груди сам по себе: «Нет, выбрать себя — не зазорно». ‎‎Киллиан глубоко вздохнул, и ему показалось, что он впервые за десять лет ощущает не пыль, а воздух после дождя в лесу. Да, его комната бедна, но она — его крепость и его святилище. Эти стены хранят не запах пыли и нищеты, а аромат свободы, которую он с таким трудом завоевывал, споря до хрипа и работая до изнеможения. Он мимолетно взглянул на тюбики с красками — эти сокровища, купленные в ущерб сытому обеду, — и искренняя улыбка тронула его губы. В них и был целый мир — его мир. И он только начинал его завоевывать. ‎Заносчивый незнакомец просил показать ему свои чувства, воплощенные на холсте. Что же: чувствовать Киллиан умеет как никто другой. К тому же тоску. Особенно тоску, гнев, боль и разочарования. Воссоздать для него отпечаток своей души на полотне не должно составить особых проблем. А ему за это еще и заплатили. Даже если в конце концов Киллиана обманут и бросят — ему почти что нечего терять. Главное — не потерять самого себя. ‎Чайник вскипел, пыхтя густым горячим паром. Киллиан снял его с огня, огляделся и внезапно вспомнил одну важную деталь: его единственная чашка разбилась еще вчера…