Seven Minutes in Heaven

Изо рта вырывается клубок прохладного воздуха, дымкой рассеиваясь перед лицом. Он бы предпочел сейчас находиться в кровати, а не бегать в потной форме по спортивному полю. После недавнего голова раскалывалась, тело сводило судорогой. Единственное, ради чего он пришел, — это Ричард. Хотелось поговорить, расставить все точки над «i» и желательно разобраться во всем произошедшем. Тот избегал, крутился вокруг своей команды, его тактика проходила дальше от Рида, и даже находясь в одной игре, он успевал уворачиваться. Но Гэвин видел его чересчур прямую спину, сжатые в кулаки ладони, настолько плотно сомкнутые, что ненароком слышен скрип перчаток. Кид, находившийся рядом, молчал, только он периодически чувствует на себе его снисходительный взгляд. — Между вами что-то произошло? Ты глаз с него не сводишь, — тихо шепчет капитан, но взгляд его устремлен на квотербека чужой команды. Ричард, не оборачиваясь, становился все более напряженным, буквально натянутым как струна, а плечи вздрагивали едва заметно. Гэвин замечал это и каждый раз ухмылялся, отворачиваясь. — Какая тебе, нахуй, разница? — Эта ухмылка не предвещает ничего хорошего. Он наступает на капитана, хватает за грудки и шипит тому в лицо, как уличная кошка. Лицо капитана безэмоциональное, руки сжимают чужие, пытаются оторвать, а глаза прожигают в нем дыру. Соперники переглядываются, смотрят на них пронизывающими, отвратительно внимательными взглядами. Гэвина тошнит от этого. Тренер подбегает молниеносно, оттаскивает парней по разные стороны, срывая глотку, орет на них обоих. Они лишь кивают, но, смотря друг на друга, понимают, что диалог не окончен. У него крышу рвет уже несколько дней. Уильям, падла, прекрасно это знал, видел, чувствовал кончиками пальцев напряжение со стороны своего раннинбека, то, каким хмурым он выглядел, как губы становились с каждым днем еще более искусанными. Атаки становились агрессивно-отчаянными, он выкладывался на полную, но что стояло за этим, было для него секретом. — Андерсон! — разносится по полю, и некогда остолбеневший Ричард оборачивается, убегая следом за своей командой. Он не оборачивается, но Рид видит сомнения в его действиях. И ему хочется подойти ближе, посмотреть в его лицо, увидеть то смущение, которое видел несколько дней назад, — неуверенность, робость, — но одергивает себя, оставаясь на месте. Он чувствует вину, пронзительную, сжимающую в своих стальных тисках сердце, не позволяя двинуться следом. И от этого становится тошно, настолько, что к горлу подбирается желчь. Всю игру хотелось ловить на себе его взгляд — пронзительный, изучающий, как в первый матч, когда в порыве адреналина влетел в него на полной скорости, упав сверху. Унизительно? Да. Непрофессионально? Еще бы. Его поймали за задницу, когда он был готов сделать тачдаун, и это не могло не бесить. Чтоб так неуклюже врезаться, нужно быть инвалидом как минимум во всех аспектах здоровья, а Гэвин таковым не был, и от этого был зол еще сильнее. Заветная победа ускользала, а раздражение с каждой секундой становилось оглушительнее. Хотелось биться головой об этот тошнотворно-зеленый газон и разбить себе башку от позора. Только траектория падения сыграла по-другому. Игрок, вылетевший перед ним, обернулся, когда Рид, зацепившись бутсами за кочку, громко заматерился и влетел в грудь квотербека с оглушительным звуком ударяющихся шлемов. Парень под ним всхлипнул от удара, надрывно пискнув, как кот, которому наступили на хвост, и застонал от ощущения головокружения. При ударе о землю из легких выбило кислород, как по волшебству. Рид приподнялся, опираясь руками о чужую грудную клетку, — загнанное дыхание, которое было слышно, даже не прислушиваясь, запах ментоловой жвачки и глаза, смотрящие на него из-под забрала шлема с удивлением. Квотербек под ним смотрел на него с недоверием, видно было, как от боли тот морщил нос и прикусывал губу, сдерживая тихое шипение, но смотрел с вызовом, несмотря на то, что его руки упирались Гэвину в живот с намерением скинуть с себя тяжелую ношу. — Какого хуя? — это, кажется, единственное, что крутилось тогда у него в голове. Непонимание, шок и искреннее удивление переполняли его в тот момент — не боль от удара, а бьющееся сердце, заставляющее дышать еще более загнанно, чем под действием адреналина. Игрок под ним фыркнул, закатывая серые глаза цвета пасмурного неба, а Гэвин, как полнейший идиот, пялился на него, наблюдал за грудной клеткой, вздымающейся от нехватки кислорода, за тем, как приоткрываются губы квотербека, жадно хватая воздух ртом. Он ощущал, как руки, некогда лежавшие в районе плеч, ненавязчиво примостились на талии, и непонятно, с какой целью — скинуть с себя или сжать в ладонях, ощущая, как мышцы под ними напрягаются. Светлая кожа с родинками, темные промокшие от пота пряди свисают на лоб, от чего парень морщится и пытается сдуть их, но это не получается, от чего он скалится недовольно, рыча себе под нос. Кажется, никто из присутствующих этого не замечает, или присутствующих не замечает сам Гэвин, но в этот момент мир вокруг сомкнулся вокруг решетки шлема игрока чужой команды. Возможно, именно в тот момент Рид вляпался? --- В комнате так же темно, как и в тот вечер. Единственным источником света остается светодиодная лента над кроватью и светильник на прикроватной тумбе. С порога Кид запинается о гантелю и шипит сквозь зубы, переводя взгляд по всему пространству. Сбоку от окна — односпальная кровать, заправленная темным постельным бельем. Корзина с грязными вещами стоит в самом дальнем углу, спрятавшись меж шкафом и компьютерным столом. На подоконнике пепельница, переполненная бычками и пеплом, — кажется, их раннинбек в последнее время весь на нервах, раз его привычка ухудшилась. Пижамка с Hello Kitty приветливо свисала со стула, а в нос ударил одурманивающий запах хвои и жженой древесины. Здесь ведь раньше вместе с Ридом жил Андерсон-старший, а сейчас, после его выпуска, она осталась в распоряжении одинокого паренька. Вещи вывезли единовременно, не желая стеснять раннинбека, тренирующегося перед вступительными в футбольную команду. К сожалению, это было не тем, что на тот момент ему действительно нужно было. Но Коул этого не знал, да и не должен был. — Ты просто ебаный мудак, — кричит с порога Уильям с таким раскрасневшимся лицом, что его можно было бы сравнить с томатом. Гэвин, к слову, это и делает, давит тупую улыбку на лице, затылком опираясь на кровать, и смотрит на него насмешливым взглядом. — Признаю, я тот еще гондон, — капитан кивает. — Просто я сейчас на взводе, — опускает голову, понуро смотря себе в ноги, боясь поднять стыдливый взгляд в сторону лучшего друга. — Это еще слабо сказано. Сначала Коул, потом Ричард. Ты, блять, собрался подкатывать к каждому из Андерсонов? — Гэвин отводит взгляд, но продолжает слышать истерический смех Кида на грани слез. А потом он сменяется тяжким вздохом. — Ты меня тоже пойми, — кэп присаживается рядом и протягивает свое пиво. — После того как Дэвид уехал, я чувствую себя просто паршиво, — в голосе не было слышно прежней агрессии, только печаль и тоска, смешанные с одиночеством. Новость об отъезде и расставании с человеком, буквально своей правой рукой по команде, бьет сильнее, чем наковальня. На своей шкуре Гэвин этого не испытывал, но видел, каким стал их капитан после произошедшего. Некогда веселый, оптимистичный, он стал бледной тенью от себя, закрываясь от команды и перейдя в режим энергосбережения. Его пьяные попойки и постоянно сменяющиеся половые партнеры… Кажется, прошло уже полгода, но Уильямс, словно еще не отойдя от шока и предательства, продолжал истязать себя, а вместе с собой — близких ему людей, безвольно наблюдающих за происходящим. — Но я не Дэвид, — почти шепотом произносит раннинбек, толкая плечом своего капитана, — а Ричард далеко не Коул. — Тихий смешок тонет в алкоголе. Впервые за сегодняшний вечер он слышит тихий смех со стороны Уильямса. — У меня бы язык не повернулся назвать Ричарда копией Коула. Одного только взгляда достаточно, чтобы отличить их. — Их прикосновения становятся тесными. Кид жмется ближе, его ледяная ладонь ложится на колено, похлопывая, а смех становится более звонким. — Коул никогда бы в драку не полез, а этот на поле как танк прет. Он чувствует это напряжение между ними, то, что уже давно нужно было поговорить по душам, оторваться от всего происходящего в кампусе, на поле и сесть поговорить. Но он боялся, а кэп делал вид, что ничего не происходит. Они оба, кажется, старались это отрицать: что Гэвину не хватает смелости отказать, а Уильямс не умеет отпускать и цепляется как за последнюю опору и единственного человека, который еще не успел в нем разочароваться. — Перестань вести себя как последнее говно, — рука капитана сжимается на его колене болезненно, боясь отпустить, почувствовать себя одиноким и сломленным. — Приди завтра трезвым, наори на нас, как в начале года, и заставь выполнять берпи, пока из нас кишки не полезут. Кид улыбается натянуто, глупо хлопая глазами и смотря на него таким взглядом, словно готов отдать ему последнее, что у него есть, и склоняет голову к чужому плечу. — Так точно. — И знаешь, — тихо произносит Гэвин, переводя взгляд со своих ладоней, обхватывающих алюминиевую банку, до характерного звука на ладони Кида, все еще лежащую на его бедре, — не упоминай Коула, словно я хотел его трахнуть. Он мне был как наставник. — Брови сведены к переносице, он зол, но делает предупреждение, и кэп не в том положении, чтобы ругаться.