Море в котором мы утонем

Poison Tree — Grouper «Почему человек, не умеющий плавать, бросается с моста за утопающим? Может, потому что он его последняя надежда на спасение?» Джухун отвёл взгляд от чужого окна, не хотелось снова повторения той ситуации. Ему стоит сконцентрироваться на отдыхе. За последнее время пришлось немного понервничать, ну хоть приступов пока что не было. Он давно уже не пил таблеток, хотя и должен. Тёте врал, что выпил, сам же выкидывал: те вели за собой не самые лучшие побочные эффекты, и выносить их у него больше не было сил. Лучше уж быть в истерике, чем терпеть тошноту, головокружения и ломку каждый день. Кто-то сказал бы, что лучше уж пить таблетки, чем ждать приступа, который мог появиться в самый неудобный момент. Джухун бы ответил на это, что, будь они на его месте поступили бы так же. На протяжении девяти лет каждый день его воротило от всего, он терял сознания из-за головокружений, он был как овощ. И уж лучше валяться на полу в приступе, чем терпеть это изо дня в день. Без таблеток сейчас было лучше, но ожидание приступа в любой момент иногда пугало. Он дёрнулся от раздавшегося по комнате звонка. Экран телефона зажёгся, освещая небольшой участок комнаты. Тётя Суён Она как будто читала его мысли. Он без раздумий взял трубку. — Алло, ну как ты там, всё хорошо? — раздался женский голос в трубке. — Всё в порядке, чего звонишь? Неделя только прошла. — Джухун знал, что Суён бывает слишком опекает, но сейчас это было больше странно, чем если бы она звонила каждый день. Слишком много дней прошло для её тревоги, и слишком мало дней прошло, чтобы спросить о его состоянии. — Просто хотела знать, как ты. Как родители? Что нового? Встретил, может, кого нибудь? — Суён звучала слишком осторожно, будто прощупывала почву, чтобы не сказать лишнего. — Пока без новостей. У родителей тоже все хорошо. — Джухун уже хотел было заикнуться про соседа, но его перебили. — Ты ведь взял таблетки? — Да, конечно взял. — Вот и хорошо, отдыхай тогда. Я пойду, а то на работу опаздываю. — Бросив трубку, Суён прокрутила в руках баночку транквилизаторов, которые купила ещё месяц назад по уже старому рецепту детского невролога. — «Взял», значит… *** Летние дни тянулись медленно, словно мёд, который Джухун по утрам добавлял себе в чай, помешивая тот чайной ложкой, неприятно стучащей по стенкам керамической чашки. За окном погода оставалась такой же до невозможности жаркой, и вылазить из прохладной комнаты хотелось редко, но Джухун заставлял себя силой хотя бы раз в день показывать себя миру за пределами дома. Хотя вечером на улице становилось вполне сносно: воздух становился прохладным, а небольшой ветер с моря так и норовил залезть под одежду или сотворить бардак из волос на голове. Перед Мартином Джухун так и не извинился. Да он как-то и не встречал его особо за последние несколько дней. Тот не пропал, явно, он всё ещё видел его вечером в окне, слышал редкие разговоры — не специально просто окно было открыто. На улице они не пересекались, и днём он особо его нигде не наблюдал. Мама изредка говорила про него что-то отцу, мол, тот мотоцикл чинит или поехал где-то, Джухун особо не вслушивался. Сегодня он тоже почти целый день просидел дома. Он сидел за столом, рисуя всё, что попадалось на глаза: свою комнату, дерево за окном, окно напротив. Почему-то его тоже очень хотелось перенести на шершавый лист бумаги, чтобы сохранить хотя бы там. На письменном столе тихо тикали старенькие часы, показывая пятый час дня, а спина побаливала от сидения на одном месте. Джухун встал, проходя по комнате, чтобы размяться. Следующий шаг — и в мягком ковре послышался хруст. — Ну нет. — Джухун протяжно выдохнул, скривившись от неприятного звука и смотря на поломанный карандаш, спрятанный в ворсе ковра, который уронил ещё утром, но было лень поднять. Вот, собственно, и последствия его хронической лени. Такие тут не купишь, да он вообще не был уверен, что тут есть хоть какой-то магазин, тем более творческий. Он бросил поломанный карандаш на стол. Может, скотчем его перемотать? А где вообще он лежит? Джухун быстро обвёл взглядом комнату: шкаф, стол, тумбочка, кровать — негусто, конечно, зато искать долго не придётся. Полка не дала ничего толкового, кроме какого-то мелкого мусора, детальки от поломанного йо-йо и засохших маркеров. Тумбочка в столе — та же история. Там лежало всё, что только можно, всё, кроме скотча. Даже папины инструменты валялись где-то в глубине ящика. Он даже перерыл шкаф, ну, вдруг между его детскими вещами и новыми джинсами валяется эта клятая липкая лента. — Ну и где он? — Джухун уже готов был опустить руки, но оставалась кровать. Под ней явно должны быть ящики с какими-нибудь безделушками, верно? И куча мусора. Пришлось неслабо согнуться, чтобы заглянуть под неё, но он не прогадал, коробки там и правда были. Только теперь главное, чтобы в какой-то из них был скотч. И это всё ради одного карандаша — любит же он поморочить себе голову. Первая коробка, и сразу удача. — Бинго! Я тебя нашёл. А это что?… Коробка была забита альбомами и небольшой стопкой фотографий. Видимо, скотч в ней лежал именно для того, чтобы вклеить те в альбом. Каждая фотография бережно подписана узнаваемым маминым почерком. Как на одиночных снимках, так и в альбоме. Он сидел на полу, перелистывая альбом за альбомом, ложа просмотренные вокруг себя. Фотографии были сделаны на папин фотоаппарат, тот купил его, как только узнал, что мама беременна, чтобы фиксировать каждый вдох новорождённого сына. Первый ребёнок ведь, и, увы, последний, хотя вроде они не сказать что сильно расстроены. Альбомов было уйма. Джухун уверен, что под кроватью их ещё много, и то, что он достал, даже не половина. Но в этих альбомах он достаточно взрослый, не в пелёнках по крайней мере. Может, лет пять, может, шесть. И на каждую фотографию он смотрел как на что-то новое. Удивительно, но он не помнил толком ничего со снимков, которые видел перед собой. Не мог вспомнить ни одного события оттуда. Он помнил море, помнил комнату. А откуда? Мама. Мама говорила о них по редким звонкам, а сам, сам он не помнил ведь. Всё, что он помнил, ему рассказывали, а он только кивал, мол, было — и всё. Но один альбом выделялся: он был самым ярким, настолько, что резал глаза, обклеенный таким количеством детских наклеек, что увидеть изначальную обложку не представлялось возможным. «Джу и Тин» Надпись была выведена красивым почерком на переднем развороте альбома. Он перелистывал фотографии одна за одной, и с каждой на него смотрел маленький он и больно знакомый за последние дни взгляд янтарных глаз. Только там, на фото — маленький мальчик, который ниже и тощее Джухуна, а сейчас… Они были друзьями? Это Джухун забыл. Про это все говорили, но он не понимал. Он не мог такое забыть. Этот человек был с ним буквально с рождения, он был даже на семейных фотографиях в других альбомах, он был частью жизни Джухуна. А он просто выкинул его из своей головы, как ненужное барахло, которое пылилось в памяти. А по своей ли воле он это сделал? *** Мартин сидел в гараже у прохладной бетонной стены, смотря на почти собранный обратно по кускам мотоцикл. Пару недель назад байк нехило так влетел в столб, чудом оставшись хотя бы с каркасом. Мартин ехал вечером с очередной подработки, на резком повороте сорвало заднее колесо, оставив Мартина валяться на земле, а мотоцикл — проехаться по асфальту, перевернуться пару раз, и слететь с дороги в фонарный столб. Можно сказать, что Мартина спасло только чудо и то, что он с него свалился раньше, чем полетел бы вместе с ним. А сейчас он думает: может, не такой уж и плохой идеей было бы влететь в этот столб? Он старался отгонять эти мысли последнюю неделю с момента появления Джухуна здесь, но всё становилось только хуже с каждой секундой осознания того, что Мартин уже явно не часть его жизни, даже прошлой, даже самой крохотной части. Теперь он никто? Он не знал, как ему это воспринимать, как принимать тот факт, что он ждал днями и ночами, он надеялся, и когда вот он — до него рукой подать, а оказалось, расстояние намного дальше, чем он себе представлял и видел глазами. Разбит ведь был не только Джухун, вот только пока одного пичкали таблетками и таскали по врачам, не давая даже вдохнуть, другой справлялся сам. Сначала он ждал, надеялся. Джухун ведь обещал, что ненадолго. Когда «ненадолго» затянулось на год, он начал понимать: что-то не так. Потом это переросло в отчаянную тоску, ночными слезами в подушку и отказом от еды. Переходный возраст только усугубил ситуацию, превратив её из глубокой тоски в агрессию. Его мать не один раз была встревожена его состоянием. За это Мартин тоже чувствовал себя виноватым, он так заставил её понервничать, настолько, что та в какой-то момент начала бояться, что сын на себя руки наложит, и перестала выпускать его из дома. Она и так едва пережила потерю мужа, когда Мартину было всего два года, а если бы ещё и он ушёл? Мартин даже боялся себе представить, что случилось бы тогда. Он смирился ещё года три назад, что тот уже не вернётся, что он напрасно ждёт, что Джухун соврал. Мартину насильно пришлось вытаскивать себя за шкирку из этого вязкого омута, чтобы жить дальше, чтобы строить что-то новое. Но, видимо, жизнь мало над ним поиздевалась или решила добить окончательно. — Тини, всё в порядке? Мартин только сейчас заметил стоящую рядом мать. Тихая, низкая женщина с уже кое-где седыми волосами встревоженно смотрела на сына, сжимая в руках кухонное полотенце. — Да, всё хорошо. — Мартин схватил рядом лежащую тряпку, вытирая руки от остатков мазута и масла. — Не сиди на холодном, пожалуйста. Простудишься ведь. Мартин поднялся сразу, не заставляя женщину нервничать и снова переживать за сына. Не хватало ещё ему снова устраивать ей эти карусели с закрытыми дверьми перед лицом и разгромленной комнатой. Харин ушла в дом, оставив сына, но предупредив о том, что ужин стынет и ему стоит поторопиться. Он уже собирался идти — байк и до завтра подождёт, но взгляд зацепился за мелькнувшую фигуру, выходящую из соседнего дома. Джухун. Мартин понимал, что ничем хорошим это не закончится, но ему нужно с ним поговорить. Может, Джухун решил пошутить, и это просто какой-то прикол, неудачная шутка? Хоть что-то, но точно не правда. Джухун шёл к уже знакомому дереву по ещё тёплому песку. Он ещё ни разу не купался за эту неделю — всё откладывал на потом. Поэтому, пройдя на место и чуть посомневавшись, он схватился за край футболки, потянув ту вверх. Хлопковая ткань упала на песок рядом с рюкзаком. Вода оставалась тёплой с обеда, но воздух вокруг быстро терял тепло солнца, и по коже парня пробежали мурашки, когда лёгкий морской ветер коснулся его тела. Страх всё ещё присутствовал, но он пообещал себе просто не заходить глубоко. В воде по пояс мало ведь кто сможет утонуть, верно? Лёгкие волны слабо бились о тело, мокрые участки сразу охлаждал лёгкий ветер, заставляя Джухуна сжаться. Дыхание немного сбилось, но он продолжал всё дальше заходить в воду, хотя та уже доходила ему до груди. Ещё один шаг, но его отвлекают. — Джухун! Мартин стоит на берегу. Его фигура сильно выделяется в чёрной одежде на фоне белого песка. Но дальше Джухун уже не видит, потому что — последний шаг вперёд, нога уходит в обрыв, и под ногами уже не ощущается привычное дно. Солёная вода обжигает лёгкие. Он пытается вдохнуть, но в нос вместо желаемого кислорода попадает только вода. Паника парализует тело намного быстрее, чем Джухун успел хотя бы осознать, что тонет, что дна под ногами уже нет, и даже продолжая погружаться под воду, он его не ощущает. Джухун даже не может пошевелиться, он просто идёт на дно, а в глазах начинает темнеть. Всё закончится вот так? Здесь? Ему всего 19, это ведь так мало, он даже не окончил университет. А мама? Она ведь будет плакать, и тётя Суён тоже. Он ведь… Его отрезвляет резкий удар в спину, который повторяется через пару секунд снова. Он кашляет судорожно, будто всё ещё находится в воде и не может вдохнуть. Желудок сокращается, пытаясь вытолкнуть всё то количество морской воды, которой он наглотался. Горло саднит и неприятно першит, отзываясь болью при каждой попытке вдохнуть. — Ты зачем туда полез, если плавать не умеешь, придурок совсем? Чужой голос с каплей злости раздаётся рядом, но уши заложены, и он почти его не слышит. Перед глазами всё плывёт, те тоже пекут и болят. — Умею, — хрипло выдавливает из себя Джухун в перерывах между кашлем. — Оно и видно. Когда хрипы становятся реже, его переворачивают как тряпичную куклу. От пережитого сил в теле почти нет. Он уверен, что выглядит сейчас не самым лучшим образом, хотя, наверное, это последнее, о чём ему стоит думать сейчас. Мартин сидит на песке, согнувшись в три погибели над лежащим Джухуном. Руки дрожат, мокрая рабочая одежда неприятно липнет к телу, а с волос за шиворот текут прохладные дорожки капель. Мартин не особо был готов к тому, что вечером ему нужно будет кого-то спасать, он просто поговорить собирался. Но, наверное, сейчас Джухун его скорее пошлёт, желание разговаривать у него сейчас явно отсутствует. — Тебе нужно промыть глаза, а то завтра будет хуже, соль быстро разъедает… — Без прежней грубости начал Мартин, но останавливается на полуслове, когда понимает, что Джухун уже не задыхается от воды. Тот сидел, прижав колени к груди, изредка содрогаясь от слёз, которые катились дорожками по покрасневшим щекам. — Ты чего? Всё же хорошо, слышь? Ему уже плевать, что рабочие джинсы испачканы в песке, что одежда мокрая, холодная и он может заболеть. Сейчас его волновал только человек напротив. А Джухун ничего не видел, в голове пустота, а горло сжимается всё сильнее. «Хоть бы не снова приступ, не здесь, не сейчас, не перед ним». От этих мыслей становилось только хуже, а организм медленно приближался к точке невозврата, в которой ему уже вряд ли что-то поможет.