Море в котором мы утонем

Zelda’s Lullaby/Count Me Out (Medley) — Sviral «Без боли невозможно узнать глубину любви» Погода только ухудшалась к вечеру, ветер стал сильнее, а с неба начинали падать капли надвигающегося дождя. Даже спустя несколько минут Мартин так и не шелохнулся, хотя ноги уже затекли так, что стоял он из последних сил. Только когда капли стали крупнее, а одежда постепенно начала намокать, он пересилил себя, чтобы сделать шаг к дому. Он не знает, что сделал не так, где оступился. Он ведь просто хотел… да уже и не важно, что он там хотел. Едва дошагав до дома, чудом не свалившись где-нибудь по дороге, он зашёл внутрь. Шум дождя остался позади, а в доме его встретила тишина, но она почему-то не вызывала удовлетворения. Глаза сразу упали на ключи от байка, лежащие на входе. — Тини, там такой ливень начинается, ты не промок? — Послышался обеспокоенный голос матери из кухни. Но вышедшую к сыну Харин встретила только пустота в прихожей и отсутствие ключа на полке. *** Жаркая весенняя погода совсем не пугала веселящихся детей под палящим солнцем. Головные уборы валялись где-то во дворе, напрочь забытые вопреки родительским наставлениям и запугиваниям солнечным ударом. Детский хохот разносился по двору так, что его слышали, наверное, по ту сторону улицы. Карандаши были разбросаны на деревянном крыльце задней двери, выходящей во внутренний дворик семьи Ким. Половина по-падала в щели между досками и, наверное, уже затерялась где-то там в траве, но, видимо, детей это мало волновало. — Неправильно. Дерево не может быть синим! — Джухун, расставив руки в боки, смотрел на ещё один чужой шедевр. — А я хочу синее, у тебя вообще рыба оранжевая. — Она золотая! Джухун прижал к груди раскритикованный рисунок с рыбкой, больше похожей на апельсин с хвостиком и плавниками, чем на обитателя океана. Мартин только выдохнул, решив не обижать Джухуна своим мнением по поводу его рисунков, всё-таки художник тут только один. — Ладно. — Мартин взял чистый лист, собираясь перерисовать своё синее дерево. Несмотря на маленький возраст и не самый лучший характер, он довольно быстро шёл на компромисс с Джухуном, уступал, извинялся даже там, где был прав. Джухун не был обидчив и быстро забывал про споры и разногласия между ними, он бы сам извинялся, но его попросту опережали. Крики чаек и шум моря вдалеке перебил звук мотора подъехавшей к дому машины. Двери ярко-красного автомобиля открылись, выпуская невысокую тёмноволосую женщину под яркие солнечные лучи. Поправив сумочку на плече, она пошагала к двери, но та открылась раньше, чем она успела постучать. — Суён, ты чего не предупредила, что приедешь? Так неожиданно. — Хаын вышла на крыльцо, приобняв подошедшую сестру. — Ой, знаешь, так устала от города, решила вот хоть куда-то выбраться. — Разорвав объятия, Суён чуть отодвинулась, оглянув сестру, взгляд упал на фартук. — Ты готовишь что-то? — Да вот обедать собирались как раз. Проходи, Инсон вещи потом занесёт. Хаын отошла, пропуская гостью в дом и закрывая за ней дверь, оставляя уличную жару за порогом. От детских ушей тоже не ушло появление нового человека в доме, и вскоре по коридору послышался детский топот. Вбежавшего на кухню Джухуна тут же встречает знакомая фигура за столом. — Суён! — Вопит радостно мальчик и бежит обнимать тётю. Тонкие женские руки тут же раскрываются для объятий, а отстранившись, слегка треплют каштановые завитки волос. Глаза проходятся по детскому лицу, и в голове тут же всплывают воспоминания о том, каким он был ещё год назад. Дети быстро растут, так что не успеваешь и глазом моргнуть, а он уже закончит колледж, женится, и у него будут свои дети. Но кажется, Джухун пришёл не один, ведь внимательный женский взгляд замечает ещё одну каштановую макушку, выглядывающую из дверного проёма. — А это кто? — Суён разворачивается к Хаын, недоумевая, откуда в доме двое детей, ведь она знала только про одного. — Это Тини. — Опережает мать Джухун. — Тини? — Суён хмурится. — Соседский мальчик. — Наконец объясняет Хаын. — Мартин, мы скоро будем обедать, придёшь? — Она обращается теперь уже к ребёнку. Мальчик стоит в проходе, переминаясь с ноги на ногу, и только коротко кивает. Появление нового взрослого его явно смущает, и общается он не так открыто, как обычно. К семье Ким он привык, те приняли его считай как родного сына. Он чувствовал, что здесь всегда ему рады — не из вежливости, а потому что он это он. Мартин видел, как хорошо его мама общается с Хаын, как они помогают друг другу, и на этом его доверие к этой семье только росло. Мальчик постепенно отходил от пережитков прошлого с отцом, и вскоре на фоне ярких и весёлых новых воспоминаний старые и ужасные просто вытеснило из памяти как давно забытый ночной кошмар. Ему было два, и он не помнит оттуда ничего, но он слышал, как его мама была обеспокоена тем, что её сын был настолько запуган и закрыт, что боялся любого шороха. И тогда в его жизни появился Джухун, спокойный, открытый, безопасный. Мартин открывался, становился ярким, громким настолько, что теперь казалось, этот маленький, ещё только зажёгшийся лучик света не затмит ни одна туча. С Джухуном легко, с Джу весело, с Джуа хорошо, и это видел не только он. Харин, кажется, до конца своих дней будет благодарить Кимов за то, что они так вовремя протянули руку помощи, когда та уже готова была кинуться за мужем, но вовремя одумалась. — Почему ты называешь его Тини? — Суён вопросительно обращается к племяннику, но он не находит в этом ничего странного, в отличие от неё. — Потому что он мой друг. — Чужих людей нужно называть полным именем, Джу. — Но он не чужой! — Тут уже маленькие детские бровки начинают копировать такую же гримасу, как на лице тёти перед собой. — Он стал для нас вторым сыном, пусть у него и есть мама, но они с Джухуном как братья. — Неловко вмешивается Хаын. — Ясно. — Суён наконец отпускает Джухуна. — Идите поиграйте пока. Тут же теряя интерес к ней, Джухун мчится к Мартину, снова с хохотом выбегая во двор под палящие лучи солнца. И только когда до ушей доносится хлопок входной двери, Суён разворачивается к Хаын. — Это нормально, что он называет его Тини? Хаын, недоумевая, сводит брови: — Они ведь дети. — Тини. Его зовут Мартин. Ты разве не объясняла, что к чужим нужно обращаться полным именем? — Мартин не чужой. — Ладно, не чужой, но и не кровный. Всё-таки такое обращение… — Нормальное. Хаын выдыхает неизвестно от чего больше, от того, что целый день даже не присела ни разу, или от того, что теперь ещё и сестра донимает, хоть та только приехала. — Не делай из мухи слона, это просто клички, они ведь ещё дети. — Хаын отвлеклась на забытый на плите обед, но продолжила. — Они так играют, в этом нет ничего такого. Пусть хоть братом его зовёт, главное, им весело. Было видно, что Суён хотела сказать что-то ещё, но она молча перевела тему на нейтральную, всё-таки не она мать и не ей решать, хоть сестра неоднократно и поступала легкомысленно, по её мнению. *** К вечеру, когда весь запас детской энергии был почти исчерпан, а чайки над волнами утихли, Мартин с Джухуном сидели на песке у воды, и тёплые волны, изредка доходящие до ног, отвлекали от всей той суеты, о которой они даже не догадывались. — Смотри, какой красивый камешек. — Мартин протягивает другу кусочек обмытого волнами стёклышка. — Это не камушек. Джухун вглядывается в ярко-синий предмет, который уж очень красиво переливается в лучах закатного солнца. — Ну и что? Красивый ведь. Мартин крутит кусочек стёклышка в руках, разглядывая тот внимательнее. Он такие вещи не любил, мусор, да и только, вот машинки собирать, это круто. Но любил Джухун, поэтому Мартин никогда не жалел времени на поиски разных красивых штучек, которые прибивало к берегу. Конечно, Хаын ругалась за то, что сын тащит в дом всякий мусор, но Джухуна это никак не останавливало. — Красивый… Джухун вздыхает, пока Мартин молча протягивает ему сверкающую безделушку. Тот недоуменно хлопает густыми ресницами, словно это не происходит каждый раз, когда Мартин что-то находит для него. — Мне? — Тебе. Джухун берет в руки осколочек, который ещё минуту назад обвёл безразличным взглядом. Но дети ещё не умеют лгать, прятать сверкающие от восхищения глаза, подавлять эмоции, надевая маски, которые скорее всего лягут с тобой в гроб так и не открывшись никому. — Спасибо. Мартину не нужны благодарности, Джухуну весело, и ему тоже. И казалось бы, этого вполне достаточно до тех пор, пока не обнимут, не так, как мама дома, по-другому, по-своему, как умеет только Джухун и никто другой, так что весь бушующий океан неугомонного характера переходил в мёртвый штиль. Обвившие шею руки долго не дожидаются чужих действий, ведь Мартин всегда обнимает в ответ. Да, возможно, чуть сильнее, чуть не рассчитав, но это только из большой любви. — Ты меня сломаешь. — Прости. Но Джухун только хихикает неизвестно от чего и обнимает так же крепко, словно пытается отомстить. — Эй, я так тоже сломаюсь! Джухун смеётся только сильнее от чужих возмущений, из-за чего и так неустойчиво сидящий Мартин падает на песок, подхватывая его настроение. — Джухун. — Раздаётся женский голос. От смеха они даже не замечают подошедшую Суён. — Уже поздно, пойдём в дом. — Ну ещё чуть-чуть. — Джухун, уже поздно, не заставляй меня повторять. — Суён скрещивает руки на груди и выглядит строже, чем обычно. Мальчики поднимаются, сметая прилипший к одежде песок, и только они делают шаг к дому Джухуна, как Суён снова говорит чуть яснее. — По домам, друг к себе, ты к себе. — Но Тини всегда… — Джухун чувствует себя растерянным под таким необъяснимым давлением. — Джухун, мама сказала так. — Мама? — Джухун хмурится, ведь ещё вчера мама говорила ровно обратное и Мартин мог оставаться у них даже на ночь, несмотря на то что дома стояли рядом. — Да, мама, говори другу «пока» и пошли домой. Джухун неуверенно разворачивается к Мартину, который не менее обезоружен таким давлением со стороны взрослого человека. Но он первый прощается, коротко помахав рукой. — Встретимся завтра утром. — Мгм. — Джухун расстроенно кивает, но всё-таки, взяв тётю за руку, побрёл к дому. Они молчали почти до самого порога, пока Джухун не заговорил. — Почему ты злишься? — Я не злюсь, с чего ты взял? — Просто раньше ты была добрее. — Джухун останавливается, пытаясь прочитать в чужих глазах ответ. Суён присела перед ним, поправляя кучерявые пряди, упавшие на лицо. — Просто устала с дороги, я вовсе не злюсь. — Она вздыхает, понимая, что для Джухуна это явно не оправдание и тот уже успел расстроиться. — Пойдём, мама уже ужин приготовила. — Ладно. *** Лунный свет мягко пробивался через тюль, освещая детскую комнату. Простыни тихо шуршали, пока Джухун ёрзал, пытаясь найти позу поудобнее, но ворочался уже час на постели, так и не в силах уснуть. Сбросив одеяло, он сел на кровати, рассматривая комнату уже привыкшими к темноте глазами. Даже после такого активного дня спать не хотелось, но и лежать в темноте было скучно. Осознав, что в комнате он мало чего интересного найдёт, он решил хотя бы спуститься на кухню попить воды, а там, может, и пару конфет со стола стащит. Шёл он к двери почти как по минному полю, только бы ничего не скрипнуло. Дверь открывал так же, ведь на половине та начинала скрипеть, и пришлось открыть только ту щель, в которую ему достаточно будет пролезть и она не скрипнет. Прикрыв дверь, он замер, прислушавшись к звукам. Никого ли он не разбудил? Но его не встретила ни тишина, ни шум. Он посмотрел на лестницу, с первого этажа горел тусклый свет. Теперь он сомневался, стоит ли идти, ведь тогда мама могла разозлиться на то, что он не спит так поздно, и не было бы ему ни воды, ни конфет. Но теперь было интересно, что ей нужно было на кухне так поздно. Максимально незаметно, насколько это возможно для шестилетнего Джухуна, он пошагал к лестнице, постепенно слыша голоса, которые с каждым шагом становились чуть чётче. Он остановился перед ступеньками. До середины лестницу ещё закрывала стена, но дальше он бы вышел прямо на кухню, поэтому, ступив несколько ступеней вниз, он присел на одну. Мама говорила, что подслушивать не хорошо и так делают только хулиганы невоспитанные, но детское любопытство сейчас упорно игнорировало все прошлые замечания. — Просто так себя так не ведут, понимаешь? Суён сидела за столом над остывшей кружкой чая, пока Хаын уже несколько минут размешивала в своей сахар, который и так давно размешался. — Они дети. — А если они вырастут и это не прекратится, что потом будет? Ты будешь продолжать защищать их тем, что они ничего не понимают? Хаын поджала губы. — Они перерастут. — А что им это даст? «Перерастут». А у Джухуна есть нужное окружение, чтобы он «перерос»? — … Хаын всегда была бессильна перед сестрой, Суён была намного сильнее её характером, упрямее, настойчивее. — Он ведь больше ни с кем не общается, кроме этого Мартина. У вас разве нет больше детей в этом захолустье? — Есть. — Так в чём проблема? Джухуну нужно общение, социализация в конце-то концов. С одним человеком он особо не социализируется, Хаын. — Джухун не хочет общаться с другими ребятами. Да и на нашей улице одни хулиганы. — А, то есть Мартин божий одуванчик? Я не пойму, либо ты слепая, либо я, будучи у вас неделю, наблюдаю не ту картину. Суён встала из-за стола, пытаясь сдержать эмоции. — Буквально вчера ваш Мартин бросил ребёнку в голову камень. — Он защищал Джухуна. Суён возмущённо взмахнула руками. — Охренеть, даже этому ты находишь оправдания. — Суён опустила руки. — Может, тогда ты найдёшь оправдания такой его опекающей заботе? — Он просто привык к нам как к семье. — Хаын была уже на исходе в аргументах, и Суён активно этим пользовалась. — Это не «привык», это пиздец, которого ты в упор не видишь. Он дарит Джухуну всякую хрень, на поиски которой тратит часы, он всегда уступает, отдаёт лучшее, он не смотрит ни на кого, кроме Джухуна, и слушает только его. Да он готов убить за Джухуна, а ему всего шесть, это не норма для ребёнка. Суён вбивала эти убеждения сестре в голову поплотнее, но туда проникала только часть того, что она говорила. — Я уже молчу про то, как они обнимаются, а это, знаешь ли, очень тяжело. — Я не вижу в этом проблемы. — Они оба мальчики, это проблема! Джухун съёжился на лестнице от такого тона тёти. Мартин ведь хороший, почему она к нему так? — Ты на всё закрываешь глаза, как будто это норма! — Им шесть. Ты думаешь, они думают о своих действиях так же, как и ты? — Нет, только вот когда они вырастут и ничего не изменится, тогда ты забьешь тревогу, но уже будет слишком поздно, чтобы что-то менять. Хаын устало закрыла лицо руками. — Что ты предлагаешь? Закрыть его дома или что? Что мне ему сказать? «Мартин плохой, больше с ним не общайся»? Суён тяжело выдохнула через нос и снова села за стол. — Я могу забрать Джухуна в Сеул, ему там будет лучше. — Нет, это исключено, он ещё слишком маленький. — А потом он будет слишком большой. И когда ты вспомнишь мои слова, будет поздно что-то менять. — Я не могу так. — Она подняла глаза на Суён. — Там ему будет намного лучше, больше общения, друзей, и не только мальчиков. — Суён сделала на этом акцент. — Я найду ему хорошую школу, будет ходить на секции. Там у него будет будущее, лучшее для него. В кухне повисло молчание, а где-то на лестнице сжался маленький Джухун в ожидании ответа. — Мне нужно подумать. — Я уезжаю завтра в обед, соизволь ответить к этому времени. Джухун сидел даже не шелохнувшись. Его хотят забрать? А как же Тини? Он его не бросит, он никуда без него не уедет. Пусть забирают игрушки, пусть заберут любимые карандаши и даже банку с самыми красивыми камушками — только Мартина он не бросит. *** С первыми лучами солнца в доме творилась не самая весёлая атмосфера. — Джухун, так надо. — Нет! — Слёзы лились ручьями по детским щекам. — Хватит, Джухун! Я тебе уже сказала. — Хаын тоже морально было тяжело такое принять, но ещё тяжелее было видеть слёзы своего ребёнка. — Я не хочу! Не поеду! — Он бился почти в истерике. — Джу, так надо, тебе там будет лучше. — Нет! Она тяжело выдохнула, потерев лицо ладонями. — Это ненадолго, побудешь недельку и приедешь. — Нет. — Если не понравится, мы тебя заберём. — Нет. — Суён будет тебе сладости покупать и гулять водить. — Нет. Всё было без толку, она уже час его уговаривала, и Инсон его уговаривал, и Суён. Казалось, что поедет в Сеул он только через свой же труп. — Три дня. Поедешь туда на три дня и вернёшься, хорошо? — Нет! — вторил он, как заведённая игрушка. — Хорошо, два дня, и ты вернёшься, договорились? — … И вот здесь кажется детская упёртость дала слабину взрослой лжи и уговорам. — Суён по приезду купит тебе шоколадку, хорошо? — Но в ответ Хаын получила только всхлипы. — Вытирай слёзы и иди подыши воздухом, а мама вещи соберёт. Джухун сразу выбежал из дома, даже не оглядываясь, не хотелось снова расстраиваться. Он знает только одно место, где точно не обидят, где защитят, где любят, даже если другим эта любовь непонятна. За открытой дверью соседнего дома его встретила Харин. — Джу, что-то случилось? Ты плакал? — Женский голос сразу приобрёл обеспокоенные нотки. — Тини выйдет? — Сейчас его позову, подожди чуть-чуть. Но женщина не успела даже подойти к лестнице, как навстречу ей уже вылетел сын. — Аккуратнее! Тин, сколько раз я говорила не бегать по лестнице. Но замечание пролетело мимо его ушей, а он мимо матери. — Джуа! Он остановился у порога так же быстро, как и вылетел из комнаты. — Ты плакал? — Нет. — Но даже для ребёнка это была очевидная ложь. — Это Сухо? — тут же напрягся Мартин, но Джухун лишь отрицательно помотал головой и, взяв за руку, повёл его к дереву. Хотя бы последний день перед отъездом Джухун хотел провести нормально, как всегда, вместе. Они остановились под кроной дерева, где их не доставало утреннее солнце. Порывшись в карманах шорт, Джухун достал небольшую ракушку на ниточке. Немного подумав, он робко протянул её Мартину. — Это тебе. Он в ожидании задержал дыхание, когда чужие пальцы аккуратно подцепили самодельное украшение с его ладони. На удивление это был первый подарок Джухуна Мартину, обычно он, всегда таскал ему всякие безделушки, а в ответ получал только благодарности, хотя кажется и этого ему хватало. — Красивая… Он завороженно крутил в руках переливающийся в свете перламутровый гребешок. Такие на берегу найти очень сложно, целыми они досюда не доходят, всегда поломанные или очень мелкие, а эта, более крупная, но не слишком, как раз для украшения. И, зная Джухуна, скорее всего она была самой красивой и самой ценной в коллекции, но он посчитал нужным отдать её Мартину. —  Очень-очень красивая, спасибо! Детское лицо озарила улыбка, и Мартин втянул его в объятия такой силы, что казалось, ещё чуть-чуть и кости треснут, но Джухун не жаловался, привык. Да и сейчас это казалось самой маленькой в мире проблемой. — Ты будешь её носить? — С надеждой в глазах спросил Джухун, чуть отодвинувшись, чтобы лучше видеть лицо напротив. — Конечно. — Обещай, что никогда её не снимешь. — Обещаю! *** Спустя время ливень утих, а мотор байка заглох у фасада старой школы. Как двор, так и здание пустовало, на улице сейчас ни души, вечер и ливень разогнали людей по домам, а дети тут не будут появляться до самого окончания летних каникул. Мартин не заботится даже о том, чтобы пройти незамеченным или хотя бы не шуметь. Охранник скорее всего спит у себя в подсобке с камерами, которые не работают ещё с того момента, когда он сам тут учился, чудным образом обнаружив это, когда весь выпускной класс прокурил за школой прямо под камерой и ему ничего не сказали. Обойдя здание, он находит давно знакомую старую пожарную лестницу. Ржавый металл скрипит под рукой, и он надеется, что она не развалится, пока он будет залезать. Его надежды оправдались, и, оказавшись на крыше здания, он вытирает мокрые руки о джинсы, обещая себе обязательно кинуть их в стирку после такого. Край крыши мокрый, но он всё равно садится, ведь по дороге и так промок до нитки и ему уже плевать, где мокро, а где нет. Он бесстрашно свешивает ноги вниз, здание всего в два этажа, и упав отсюда, он максимум сломает себе что-то, и то не факт. И только сейчас вокруг воцаряется тишина, и в голове тоже. Всю дорогу он думал, о словах, о нём, о себе. Он злится — да, определённо, это тяжело отрицать. Ему больно, безумно, он ждал, он верил, надеялся, а ему плюнули в лицо. Ему жалко себя, время, которое не уберёг, и прошлое, которое не может исправить. Но нужно жить дальше, верно? На Джухуне жизнь не заканчивается. Вот только не жизнь Мартина. С рождения и до шести лет он жил детской заботой и симпатией к Джухуну, последние тринадцать лет он жил надеждой и ожиданием Джухуна, последние две недели он жил желанием вернуть всё, что было между ним и Джухуном. Он жил Джухуном. Возможно он им даже одержим — Мартин часто думал об этом. Но это нельзя сравнить с той одержимостью, которую все описывают в фильмах и книгах, она другая, не болезненная, не кровавая и не сумасшедшая. Она мягкая, почти хрустальная, та, которую хранят на шёлковой подушке под стеклянным колпаком, та, с которой сдувают пылинки и берегут как зеницу ока. И если Мартин хотел жить дальше, то ему нужен был Джухун. Он нужен ему как Луна Земле. Без неё Земля будет жить, будет существовать, только вот на ней будет хаос, разруха, и она больше никогда не станет прежней, такой, какой была с ней. Он вздёрнул голову к небу, последние капли дождя оседали на лице, но это даже как-то успокаивало, хоть и слабо. Но тоска всё же взяла своё, и Мартин стиснул зубы. Опустив голову, он почувствовал, что-то царапнуло в районе груди. Потянув за нитку на шее, он достал ракушку из-под футболки. Перламутр красиво переливался под лучами восходящей луны. Та аккуратно висела на чёрной плотной нитке на шее, которую он заменил ещё месяц назад, такую процедуру он проделывал почти постоянно, ведь те изнашивались, рвались, а он помнит, как в последний раз, когда та оторвалась и потерялась, чуть не словил инфаркт, пока искал её. В голове как назло снова всплыли слова этого злосчастного вечера, и он сжал гребешок в ладони. Эмоции и боль внутри настолько пересилили, что треснувший звук нити раздался звоном в ушах, когда он сорвал безделушку, замахнувшись вдаль округи перед собой. Рука двинулась вперёд, совершая бросок. Он застыл, тяжело дыша, смотря на так и не разжавшийся кулак. Он обещал. И даже причинённая боль не была сильнее того, что его остановило, злость жалко меркла на фоне этого чувства, как рыбка среди безкрайнего океана. Ну вот, снова придётся искать новую нитку, а ведь эта была самой прочной из всех прошлых. — Придурок. Он отчаянно выдохнул, снова сжимая ракушку в ладони. Ему нужно что-то решать, не только с собой, но и с Джухуном, хотя с собой в первую очередь. Пусть Джухун хоть бьётся в истерике, пусть не захочет больше никогда видеть Мартина, но он узнает, почему он его забыл, а там пусть уже решает, что хочет. Вспомнит он или нет, даже если нет, он хотя бы осознает, что это было. А если вспомнит, возможно, что-то изменится в лучшую сторону или в худшую, не важно. Мартину просто хочется, чтобы ему позволили хотя бы остаться рядом.