Стать тем,кого боишься.

Настенные часы методично тикали, отбивая минуты, часы. Слух, обострённый бессонницей, улавливал не только это незначительное тиканье, но и вой ветра за окном, и грохот плохо прикрытых ставней. Каждый раз, стоило закрыть веки, в уме вспыхивала череда тягостных картин. Всё, что ему оставалось — лежать и пытаться сменить буйную проекцию мозга на что-то мирное. Но, несмотря на все усилия, это была пустая трата сил. Не столько физических, сколько моральных. В последнее время накопилось слишком много. И так… резко, нежданно. А в довершение — эта глупая, несносная ссора. Из-за чего? Из-за недосказанности. Из-за лишних действий. Из-за него. Он, скорее всего, и заслуживал сейчас лежать вот так, ворочаясь в поисках позы, в которой удастся уснуть. Заслуживал смотреть в потолок, разъедаемый изнутри собственными мыслями. Когда он занялся самобичеванием? Когда успел так размякнуть? Он прошёл через многое. Видел Сиреноголового, живых снеговиков, Слендермена. Был похищен собственным фанатиком, имел дело с SCP-фондом и многое другое. Не раз бывал на краю смерти, не раз его близкие были в опасности. Но он справлялся. Всегда. Он — Егор Линч, человек, которого многие знают, восхваляют или не верят, но всё равно знают. Его знают как охотника на нечисть, как того, кто не боялся заглянуть в лицо призраку… или даже манипулировал ими, как духом старухи Фриды. Что же изменилось? Почему он жалеет себя? Почему не ищет способа всё исправить? Хотя бы попытаться. Один из вариантов, как ни крути, всё ещё ждёт. Но стоит ли он того? Это предложение Лэмбтона… он периодически возвращается к нему мыслями. Да, этот белобрысый никогда не был им товарищем. Он чуть не убил их, а когда спас — какой была цена? Тетрадь смерти. Именно он отправил Линча в ту психушку… где его снова чуть не убили. И теперь предлагает работать на него. Стать генералом его армии. Звучит как выход… но не обернётся ли это новой ловушкой? Всё это кажется безумием. Порой ему кажется, что это просто дурной сон. Ещё чуть-чуть — и он откроет глаза, а окажется, что… они не были в будущем. Не будет апокалипсиса. Джон не будет на волоске от смерти, а в его голове не поселится этот навязчивый шёпот… Всё будет как раньше. Они — будут как раньше… В салоне машины было прохладно, что и неудивительно. Должного отопления в его «Ласточке» было не видать. Но, как говорится, это лучше, чем ничего. Джон устроился на заднем сиденье, укрывшись курткой. Сна ни в одном глазу. Не только из-за неудобной и тесной позы, а потому, что он не мог выбросить из головы события этого дня. А может, ему всё только кажется? То есть… то, что с Линчем что-то не так — очевидно. Но что, если причина проще? Будущее… Грядущие события… Он ещё помнил, каким был журналист в первые дни после их возвращения. Брюнет расхаживал по комнате в грязной, смятой рубашке. Все стены спальни, да и не только, были заполнены обрывками, статьями, вырезками из газет, где было хоть малейшее упоминание фиолетовой земли и числа… 659? Джону казалось, что именно тогда Линч начал «съезжать с катушек». Может, это и вправду так? Как говорится: «Тихо шифером шурша, крыша едет неспеша»? Парень цокнул от досады, укладывая руку под голову для удобства, согнул одну ногу в колене, а вторую запрокинул на неё… Нужно будет всё же поговорить. Нормально. Даже если Линч начнёт истерить как маленькая девочка. Ночь длилась мучительно долго. Словно целые сутки, но с другой стороны не хотелось, чтобы она кончалась. Когда начало рассветать и оранжевые лучи солнца заполнили горизонт.Телефон раздражающе затрезвонил. Он уснул буквально часа три назад, но по ощущениям мог сказать, что прошло только десять минут. Открыв зелёные глаза, журналист сонно простонал, потянулся рукой к тумбочке и на ощупь принялся искать телефон. Взяв мобильный, он посмотрел, кто звонит. В графе «кто это» светилось имя «Винсент». Чего это он звонит именно ему? Он ведь с Джоном «подружки». В любом случае, неважно, если это касается их просьбы насчёт вчерашнего, по «устранению» последствий. Егор провёл большим пальцем по экрану к зелёной трубке, тут же приложив телефон к уху и закрыл веки, чтобы ещё немного насладиться пустой тьмой. — Алло? — проговорил охотник за нечистью, и ответ не заставил себя ждать. — Да, здравствуй, Егор. Хотел предупредить, что сразу приехать не смогу. Только к вечеру, разве что. Уж извольте, у самого работы невпроворот. — М-да… Странно, что ты это мне сообщаешь. Хотелось ему издать смешок, намекая на их отношения, но он не стал. Винсент и без того уловил эту нотку недружелюбия, что сохранилась между ними после… в общем, не важно. — Джон не отвечает, пришлось позвонить тебе. — Ясно… Ладно, спасибо, что сказал. И тут же вместо слов прозвучали гудки. Опустив руку, он продолжил просто лежать, о чём-то думая. И тут же в голову пришло это: «Джон не отвечает». Открыв снова глаза, журналист задумался. Почему он не отвечает? Просто спит и не услышал? Или… Что, если ночью что-то случилось, а он этого не услышал? Если… Он махнул головой, будто пытаясь отгородиться от злосчастных мыслей. Но факт оставался фактом. Поднявшись с кушетки, Линч оглянулся. После вчерашнего ничего не изменилось… Все вещи на месте. Собравшись — точнее, захватив все свои вещи, приведя себя немного в порядок и одевшись — он вышел из дома, направившись к машине, которую вчера упоминал его друг во время ссоры. Линч сейчас молился всем богам, в которых не верил, лишь бы, заглянув в окно, увидеть его… целого и невредимого. И вот, подойдя к чёрному автомобилю, он заглянул в салон и… там никого не было. Пусто. Пусто… Может, он отошёл куда? В туалет приспичило… Или… Чёрт… Нет, пожалуйста, пусть это не будет тем, о чём он думает. Но если нет, если и вправду что-то случилось, то где искать Джона? В лесу? А может, он решил переночевать у Эбигейл? Или у кого-то ещё? Хотя… чего он тупит? Под ногами снег. А что это значит? Что если Джон куда-то пошёл, то это легко определить по следам. Взглянув на белый покров, окутывавший землю, его взгляд тут же уловил знакомый след подошвы… Но сделать что-либо он не успел, ведь услышал хруст снега. Подняв глаза и взглянув в сторону звука, он увидел… Джона. — Вот ты где. А я как раз к тебе пошёл — отозвался писатель, подходя ближе и засовывая руки в карманы куртки. — Ты сколько так стоишь, потеряшка? — Доброе утро… Недолго. Только пришёл. Глупо как-то разминулись… — Да я ещё быстренько в туалет сбегал, вот, наверное, поэтому. Шатен подошёл к машине со стороны водительского сиденья и, открыв дверь ключом, сел внутрь. — Тебе Винсент звонил— проговорил Егор, на что получил удивлённый взгляд от приятеля. Джон, залевши в салон разблокировал остальные двери. Линч уселся рядом, пока друг доставал телефон и проверял пропущенные. — Ну твою налево. Беззвучный… — прошипел он, выключая этот режим. — Ладно, что он тебе сказал? — Приедет только вечером. Думаю, можем его не ждать и ехать обратно. Юноша в очках кивнул в знак согласия. — Окей… — он чуть задумался. — Слушай, я пойду проведаю бабульку напоследок. Вдруг ночью инфаркт словила. Ты со мной? Линч уже собрался согласиться, но тут же осёкся. Не хотелось её видеть. Точнее… её глаз, которые вчера видели то, что он сделал. — Пожалуй, откажусь… Джон томно выдохнул, пожимая плечами. — Как знаешь. Он засунул мобильный в карман, открывая дверь и выходя из машины,снова направиляясь в деревню. Брюнет смотрел ему вслед, а когда друг скрылся из виду, откинулся назад, прислонившись спиной к сиденью. Он закрыл глаза, но отдыху помешали.                   «Неловко, да?»                   «Оно и неудивительно, после вчерашнего». На пару секунд Егор и сам не понял, его ли это мысли.                         «Почему молчишь? Мне казалось, тебе начало нравиться наше общение». Но в ответ Линч ничего не сказал. Он не шизоид, чтобы разговаривать сам с собой. А его… «внутренний» голос рано или поздно устанет.                         «Ошибаешься. Не устану. Только если ты не устанешь». Журналист зажмурился, подняв руку и потирая переносицу пальцами. Это было так странно. Почему его галлюцинация начала буквально говорить с ним? Нет, такое бывало и раньше, но редко и лишь в моменты сильнейшего стресса. Но сейчас-то он не испытывал ничего подобного тому, когда решал судьбу Джона лекарством от вампиризма или спасался от психа-доктора в психушке.                                     «Я тебе неприятен? Странно. А ведь в лесу я был полезен. Ты тогда слушался. И тебе это нравилось».              «…….»                   «Неблагодарный». Тут же голова опустела. Стало так… тихо. Этого давно не было… Просто… ничего. Линч в лёгком неверии от того, что его альтер-эго угомонилось, открыл глаза. Уголки губ дрогнули в нежданном облегчении. Так это всё, что требовалось? Обидеть самого себя? Да если так, то он с радостью начнёт заниматься самоабьюзом.                         Шорох. Мужчина застыл, слыша в ушах с каждой секундой нарастающий шорох. Будто кто-то сминал лист бумаги, но с каждым разом всё более озлобленно. Словно писатель, которому не понравилось его творение и решивший начать заново. Снова… и снова. Опять и опять.                         Гудение. Оно смешалось с предыдущим звуком, создавая симфонию, что буквально готова была взорвать барабанные перепонки. Громко. Ещё громче. Слишком громко.                         «Ты знаешь, ты знаешь, знаешь. Ты видишь, чувствуешь» — твердил ему кто-то шёпотом поверх других звуков. Журналист закрыл руками уши, корчась от возникшей боли в голове.                         «Посмотри, посмотри, посмотри, посмотри». Что-то внутри щёлкнуло, заставляя его поднять взгляд на зеркальце, отражавшее задние сидения. Но вместо ожидаемой пустоты на них он увидел кровавое пятно. Грудь вздымалась от частого дыхания, а во рту пересохло. Картина на мгновение заплыла от пелены выступающих слёз. Нет… Нет, он не может смотреть. Но что-то заставляет. Он не хочет. Его сейчас вырвет. Но он не может отвернуться. Кровь не просто стекала — она хлестала, будто из перерезанного шланга, заливая чёрную обивку тёмно-багровой краской. Там, где должен был быть живот, зияла рваная пустота, из которой вываливались сизые, извивающиеся петли кишечника. Лицо Болтона было искажено немой гримасой агонии, но грудь судорожно вздымалась. Он хрипел, захлёбываясь, пуская пузыри в собственной крови. Медленно, с нечеловеческим усилием, он повернул голову. Его стеклянный взгляд уловил Линча в зеркале. В глазах мелькнула искра — не надежды, а страшного укора. И погасла. — Почему ты не помог? — почти не слышно спросил раненый, уже на медленном выдохе. Ответ застрял на языке. Нет. Это не реально. Ему это кажется. Он не должен отвечать. — ПОЧЕМУ!? — оглушительно крикнул Болтон, и от этого в голове отозвалась ноющая боль. Линч вздрогнул, подавляя всхлип.                         «Я пытался. Я хотел. Хотел. Это не моя вина» — твердил он себе. Пытался твердить. Переборов всякий внутренний барьер, мужчина закрыл глаза, нашёптывая себе, что всё это не взаправду. Что такого не может быть и это всё — его выдумка. Злая шутка его же мозга. И… понемногу все эти звуки начали стихать. Капля за каплей… Он сделал глубокий вдох через рот, на несколько секунд задержался и медленно выдохнул.                   Это не правда. Осторожно открыв веки, охотник за нечистью, колеблясь, взглянул в зеркальце. Никакой кровавой картины. Ни капельки её существования. Неприятный, болезненный осадок, естественно, остался. Остался в виде слёз, щипавших глаза. Остался в виде тех воспоминаний, когда он хотел помочь своему дяде и в итоге просто… оставил его. В любом случае, не факт, что Болтон умер. Да и выставлять его слабаком тоже не вариант. Он просто пытался верить, что после их возвращения в своё время дядя сумел как-то выбраться из лап… Лэмбтона…                                     Кап. Кап. Вдруг он почувствовал… тепло и липкость на тыльной стороне левой руки. Сознание, ещё вязкое от ужаса, медленно сдвинулось с места. Журналист опустил взгляд. На коже, между суставами пальцев, растекалось багровое пятно. Густое, почти чёрное при тусклом свете.                         Кап… Ещё одна тёплая капля упала рядом, уже на джинсы, моментально впитавшись в ткань тёмным, мокрым кругом. — Нет, к чёрту… Он не посмотрел наверх. Инстинкт, выдрессированный годами встреч с нечистью, кричал: не смотри на источник звука, если не хочешь это увидеть. Смотреть вверх, как в дешёвых хоррорах, он не собирался. Нужно было уйти. Сейчас же. Журналист ухватился за ручку двери, пальцы скользнули — они были влажными от той самой влаги — и рванул на себя. Ручка с глухим щелчком ушла вниз, но дверь не поддалась. Словно её держали снаружи. Он дёрнул сильнее, плечом упершись в холодное стекло. Тишина. Ни щелчка замка, ни скрежета металла. Просто неподвижная масса, будто приваренная к кузову. — Открывайся, чёрт… — сипло выдохнул он, и его собственный голос прозвучал чужим, полным детской беспомощности. Мозг, отчаянно цепляющийся за логику, выдал спасительный вариант: со стороны водительского сидения! Джон её не закрывал! Повернувшись, он уже приготовился перелезть через рычаг КПП, как тело настигло… Сначала — резкий, обжигающий толчок под диафрагмой, будто от удара током. Жар, волной прокатившийся от живота к горлу, заставил сердце взвиться в бешеной пляске. В следующее мгновение жар сменился пронизывающим холодом, выступившим ледяной испариной на спине и висках. Мышцы свело судорогой. Ступор. Не психологический, а физический, животный — тело деревенело, отказываясь подчиняться, застыв в нелепой полуповёрнутой позе. И тогда они коснулись его лица. Сначала — кончики пальцев. Холодные, влажные. Они легли на скулы, оставив за собой липкие, тянущиеся полосы. Пахло медью и сырой землёй. Пальцы медленно поползли вверх, к вискам, нежно вдавливаясь в кожу Из горла вырвался не звук, а хриплый выдох, клокочущий где-то в спазмированной глотке. Перед ним, на месте пустого пассажирского кресла, сидела Лили. Её голова неестественно запрокинулась на почти перерубленную шею, держась лишь на клочьях мышц и белых осколках шейных позвонков. Не порезана — именно сгрызена, с рваными, неровными краями плоти. Кожа на лице была мертвенно-серой, но губы — синие. Она пыталась что-то сказать. Из разрушенного горла вырывался лишь мокрый, клокочущий хрип, смешанный с пузырями тёмной крови. Её глаза, широко раскрытые, смотрели сквозь него, в какую-то точку в пространстве салона, полную невыразимого ужаса. Внезапно её тело содрогнулось в немом, судорожном кашле. Изо рта хлынул поток чёрной, вязкой жидкости, забрызгав приборную панель. Она захлёбывалась, дёргаясь, а её пальцы — те самые холодные пальцы — впились ему в виски с такой силой, что кости захрустели. — Ли… ли… — прошептал он, и это было уже не имя, а стон, мольба о прекращении. Мольба осталась без ответа. Вместо него раздался хруст. Тихий, влажный, похожий на звук ломаемой сырой ветки. Уголки синих губ девушки неожиданно дрогнули, а потом — поползли в стороны. Кожа на щеках натянулась, побелела, и с едва слышным шёлковым рваньем порвалась от уголков рта до мочек ушей. Но крови не было. Из-под кожи, из разверзшейся пасти полезло нечто. Сначала показались тонкие, хитиновые, как у гигантского паука, щупальца, облепленные слизью и обрывками чего-то тёмного. Они судорожно затрепыхались, цепляясь за её же подбородок, за салон автомобиля, с тихим шелестом бронированных сегментов. Потом — что-то округлое, чёрное, как гнилой плод, усеянное десятками крошечных, мерцающих жёлтым светом точек. Они все смотрели на него. В центре этой массы раздвинулись кожистые складки, обнажив второй рот — вертикальную щель, полную снующих, как черви, тонких отростков. Из этого рта вырвался звук. Не крик, не рык. Это был идеально чистый, ледяной тон, похожий на звон разбитого хрусталя, умноженный в тысячу раз. Он не звучал в ушах — он вибрировал внутри черепа, вытесняя все мысли, заполняя собой каждую клетку. Звук пустоты. Звук конца. Линч не мог пошевелиться, не мог закрыть глаза. Он мог только смотреть, как чудовище, разрывая изнутри облик его сестры, медленно, неотвратимо тянется к нему. Холодные щупальца коснулись его лба… Щелчок. Звук открывающейся двери. Яркий, резкий, реальный. Холодный воздух ворвался в салон, смешавшись со спёртым запахом пота и страха. Линч вздрогнул, моргнул. Перед ним было пустое пассажирское сиденье. На потрескавшейся чёрной кожзамной обивке не было ни крови, ни щупалец. Только глубокие морщины от времени. Он сидел, вжавшись в своё кресло. Дыхание вырывалось из груди короткими, неровными рывками. Ладони, всё ещё вцепившиеся в ручку двери и рычаг КПП, дрожали с такой силой, что казалось, вот-вот отломятся. Во рту стоял вкус железа и адреналина. Он медленно, с трудом повернул голову. В проёме открытой двери водителя стоял Джон. На его лице застыла смесь усталости и нарастающего, леденящего недоумения. Его взгляд скользнул по бледному, покрытому испариной лицу Линча, по диким, невидящим глазам, по судорожно сжатым пальцам. — Я… прости, что задержался, заговорился чуть… А у тебя… всё в порядке? — спросил Джон. Голос его звучал неуверенно, он не знал, как себя вести, но в нём уже проскальзывала тревожная нотка. Линч попытался что-то сказать. Губы дрогнули, но издали лишь беззвучный хрип. Он только покачал головой — не в ответ на вопрос, а пытаясь стряхнуть с себя остатки того, что только что было реальнее этой машины, этого дня, самого Джона. Писатель молча сел за руль, хлопнул дверью. Звук замка прозвучал как выстрел. Он не заводил двигатель. Просто сидел, глядя прямо на потрескавшийся пластик приборной панели, чувствуя, как от сидящего рядом человека исходит почти осязаемая волна животного ужаса. Тишина в салоне стала густой, тяжёлой, давящей. — Поехали? — наконец, с привычной интонацией, произнёс Джон, всё ещё не глядя на него. Егор снова кивнул, не в силах выдавить из себя ни звука. Его взгляд упал на тыльную сторону собственной ладони, лежавшей на коленях. Кожа была чистой. Никаких багровых капель.                   Но он помнил их тепло.