Выжившие, что пишут историю

Иногда Катерине снится дом — не тот, сгоревший после налета Сигизмундовых ублюдков. Ей видится большой, светлый, совсем новый, еще не пропахший запахами хлеба и каши дом, в котором безопасно и тепло. В этих снах она держит на руках малыша Иржика, а Власта во дворе ругается с козой, опять сожравшей полотенце. Катерина понимает, что это все только миражи, но просыпается счастливой: она успела привязаться к этим сироткам. Больше, конечно, к Иржи — он просто очаровательный ребенок, и Катерина готова с ним часами возиться, играя и обучая. Власта сначала следила за Катериной ревностно, словно подозревала, что ее хотят брата лишить. Но со временем чуть успокоилась и сейчас даже сама иногда просит за малышом присмотреть. Если Иржи очаровательный, то Власта как дикий звереныш, скорее. Она ждет подвоха постоянно и готова наброситься с кулаками при малейшем намеке на несправедливость. Только одного человека, кроме брата, Власта безусловно любит — чертову аптекарку. Катерина стискивает зубы и кроет последними словами конопатую нескладеху. Чем Славка приворожила Яна — никак не понять. Она унылая, невзрачная и незаметная. В таверне почти не появляется, таскается по полям с этими своими травами, вечно то в земле перепачкана, то в соке ягодном. Говорит Славка тихо-тихо, резких движений и звуков пугается, от мужчин вообще, и от Яна в особенности, шарахается как от чумы. Иногда только зубы скалит, как одичалый пес, предупреждением. Катерина таких презирает — слабачка, случись что — ляжет и помрет. Ни себя, ни детей защитить не сумеет. Конечно, она несправедлива к Славке, у той наверняка масса скрытых достоинств, но какое это имеет значение, если их все перекрывает главный недостаток — на ее месте должна быть Катерина! Это на нее Яну следует так смотреть и за ней ходить с идиотским видом! Все эти месяцы Катерина врет, шпионит, убивает, предает — ради чего? Насрать ей на Вацлава и Сигизмунда! Да, она хочет, чтоб эта война закончилась, но что после? Даже самой себе сложно признаться в желании странного. Чтобы после войны у нее была жизнь: счастливая, мирная, долгая. С Яном. Катерине казалось, что он испытывает к ней схожие чувства. Жижка спас ее тогда, вывел из горящей деревни, из петли потом вынул, утешал, ободрял, нашел лекаря. Тренировал и учил. Обнимал бережно и дал ей выплакать всё то, что копилось неделями. Даже поцеловал... ну, не совсем, Катерина его поцеловала. Но он же не был против! И спали они в одной кровати — пусть просто лежали рядом, ничего неприличного. Но неужели это не значило ничего? Почему после всего, что Катерина сделала для Яна, он так относится к ней? Словно она — один из этих разбойников его! И будто всего в ней достоинств — сиськи внушительные да мордочка пока еще смазливая. Иногда Катерине кажется, что будь она невзрачнее — оставили бы ее в первой же деревне. А так — красивой бабе многие дороги открыты, даже той, что тронуть себя не позволит. Таких иной раз даже больше ценят — запретный плод, он всегда слаще кажется. А уж думать о том, что рано или поздно ей придется ради очередного задания позволить кому-то большее, чем коснуться руки, совершенно невыносимо. И Жижка знает, знает об этом. Но словно ей на откуп оставляет принятие таких решений. И будто этого мало, Черт — черт бы его побрал! — проявляет ровно тот интерес к Катерине, которого она от Яна ждет. Рыжий ублюдок вежлив, насколько это возможно. Галантен, что в его исполнении выглядит пугающе. Заботлив — и это вообще нездоровая забота. — Ну хочешь, я прирежу ее? — Черт, серьезный и мрачный, сидит напротив. — А? Катка? Хочет. Ох, это ужасно, но Катерина почти готова согласиться на это предложение, глядя, как Жижка в очередной раз тащится в сторону аптеки с отупевшим видом. Останавливает ее даже не голос совести, а то, как в упор на нее смотрит Власта, стоящая сейчас в трех шагах от них, поджимая губы и стискивая кулаки. На Яна девчонка глядит так же — с острой холодной ненавистью. О Господи, да что ж это такое? Катерина что, действительно готова такой ценой за придуманное счастье бороться? Нет, это безумие какое-то. Она мотает головой, уходит в таверну и прячется в самом темном углу за столом. — Уезжали бы вы, пани. Да пана Жижку с собой увозили бы, — Власта заходит следом, тряпкой по рассохшимся доскам елозит и на Катерину не смотрит. Глядит в пол и слова цедит, как яд из флакона. — От внимания вашего одни неприятности. Нешто сами не видите? То, что брату моему вы мать заменить пытаетесь, — полбеды, это я вам простить могу. А вот что супругу вашему от Славки надо... — Ян мне не муж! — Катерина отвечает чересчур громко и, наверное, слишком отчаянно. — Не могу я ничего ему указывать. Он мой командир. — А раз не муж, что ж вы в одной постели спите да смотрите на Славку так, словно она у вас кровно нажитое отнимает?! — Власта вскидывает голову, и ничего, кроме ледяного бешенства, нет в ее взгляде. — Не можете с мужиком сладить? Мы сами тогда уйдем. Пока пан не решил силой получить то, что ему добром не отдают. И не ходите больше к Иржи, ни к чему это. Вы ему не мать! Девчонка уходит, оставляя Катерину рассыпаться пеплом от жестоких, но в чем-то справедливых слов. Она этому малышу действительно не мать и заменить ее не сможет. У Катерины ни кола, ни двора, ни мужа-защитника. Только истерзанное, изломанное тело, дыра на месте сердца да кинжал, под платьем припрятанный. Она уходит наверх и плачет, сидя на кровати, от боли, отчаяния и отвращения к себе. На это ли следует тратить ей жизнь? На попытки стать важной для того, кто готов ею, как имуществом, распоряжаться? Господи, до чего она докатилась — чуть не силком в штаны мужику лезет. — Ката? Ты чего тут? — Черт, как обычно, вообще не вовремя. — Эй, ты ревешь там, что ли? Ката?! Она шмыгает носом и мотает головой. — Стой где стоишь, Черт. Я... нормально все. Да. Гинек стоит не двигаясь, даже дверь не закрывает. — Можем мы... можешь ты... — Катерина вздыхает. Глубоко. И решается: — Можем мы кроватями поменяться? — В смысле — вы с Яном на мою, а мне все это богатство достанется? — Гинек усмехается. На что она вообще надеялась, дура? На понимание от этого ублюдка? Катерина стискивает зубы и встает. — Забудь. Дурацкая идея была. — Нет, погоди. — Черт смотрит внимательно и мрачнеет. — Он сделал тебе что-то? Ну? Ката? — Дурак совсем?! Ян бы никогда... — тут Катерина замолкает вынужденно. Она понятия не имеет на самом-то деле, на что способен Ян Жижка. Может, Гинеку виднее — они-то знакомы годы и годы. — Хорошо. Вещи свои в шкаф сложить можешь. Он все равно пустой. С атаманом я сам поговорю, — Черт проходит мимо к сундуку, но вздрагивает, когда Катерина придерживает его за плечо. — Спасибо, Гинек, — она старается улыбаться мягко и доброжелательно и не хихикать, глядя, как заливается румянцем шея и кончики ушей у самого ублюдочного из всех ублюдков в отряде. Черт бормочет что-то невнятное, но не двигается с места, пока Катерина не убирает руку. Идиотской его улыбкой можно пугать младенцев и старушек.