Выжившие, что пишут историю

В Кутна-Гору Индро едет с Катериной, как Власта и предсказывала. То напряжённое молчание, что воцарилось между Жижкой и Каткой после беседы у конюшни, отравляло жизнь всей таверне и, по ощущениям Индржиха, ещё паре соседних деревень. Это до боли напоминало о ссорах родителей, вот только закончиться так же — смазанным поцелуем в щеку и тихим "прости" — уж точно не могло. Катерина осунулась, потускнела и притихла. Власта, торжествовавшая поначалу, вскоре успокоилась и, судя по неловкости в общении с Каткой, даже сочувствовала. Смотрела на женщину как на сестру по несчастью и однажды вечером — Индро сам видел — пихнув Иржику в руки деревянную лошадку, велела поиграть с пани. Это, конечно, немного смягчило удар, но общего недовольства не уменьшило. Жижка Катерину избегал, она его тоже старалась лишний раз не встречать. А Черт метался между ними, не зная, кому и чем помочь, — Славку убивать было нельзя, а других методов решения проблемы он, похоже, не придумал. Долго так продолжаться не могло, и, на их общее счастье, Катерина к голосу разума прислушалась. Они выехали на рассвете, Индро привязал лошадь к телеге, и Сивка неспешно перебирала ногами, словно удивляясь тому, что вечно торопливый и скачущий по полям её хозяин уселся на козлы и не гонит несчастную скотину в очередное болото или овраг. Изумление на лошадиной морде было настолько явным, что даже Катка не удержалась и спросила — чего это со зверушкой, не помирать ли собралась? Индржих возмущённо отнекивался, Катерина привычно насмешничала и оживала тем больше, чем дальше они оказывались от Чертова места. Сбрасывала с себя, как шелуху с зерна, тоску, боль и отчаяние. Это радовало — сил смотреть на её тихое угасание не было. Хотелось встряхнуть, расшевелить, напомнить о том, что не заканчивается мир и жизнь на отказе одного мужика. Пусть даже и такого, как Жижка. Индро пялится по сторонам. Там ничего нет нового, но всё лучше, чем лицезреть лошадиные задницы. — Как тебя занесло в компанию этих головорезов? — он искоса поглядывает на Катерину. — Ты не похожа на искательницу приключений. Слишком... — Слишком старая? — она усмехается и шлёпает Индржиха по затылку. — Нет же! — да что за женщина, все слова вывернет как захочет и ткнет ими в тебя. — Красивая! Такие девушки не слоняются по большакам и не наушничают в замках. Катерина краснеет, совсем чуть-чуть, от того простодушного восхищения, что звучит в голосе мальчика-оруженосца. Это вовсе не жадный, похабный восторг, как у Комара, но и не тревожно-навязчивое поклонение, что она чувствует от Черта. Индро безыскусно и не намекая ни на что, просто считает её красивой. — А тебя как занесло? Ты тоже не слишком-то похож на начинающего душегуба, — Катка поправляет ленту в косе и, чуть склонив голову к плечу, изучающе смотрит на Индржиха. Она не знает, чего ждала — истории трагичной любви и побега? Банального желания обогатиться? Извечной юношеской тяги к перемене мест? Да чего угодно, кроме зеркального отражения своей судьбы: сожжённая деревня, погибшая семья, девушка, которая спасла, и месть, что гнала вперёд. Катерина поджимает губы, нужно сказать хоть что-то. Посочувствовать. — Власта в одной деревне со мной жила. Её половец спас, — Индро усмехается криво. — А Славка — из Прибыславицы. Им там... Меньше повезло. Деревня глухая, она, почитай, одна и выжила. Дочку там потеряла, а сама... Не говорила никогда, но я по следам пошел потом, её в общую могилу кинули, как выбралась — бог ведает. Руки у Катерины дрожат, и приходится спешно их занять чем-то. Это так отвратительно, то, что все они, каждый первый — жертвы этой нелепой, идиотской войны одного брата против другого. Почему, когда эти высокородные ублюдки делят власть и страны, как дети кусок пирога, должны гибнуть мирные, просто живущие свои маленькие жизни люди?! Дети. Женщины. Те, кто ничего не может противопоставить вооружённым скотам, половцам ли, австрийцам, туркам. Да даже своим же дезертирам сопротивляться невозможно! Индро правит телегой молча, смотрит прямо перед собой, и плечи у него словно судорогой сжаты. — Мою деревню тоже сожгли, — Катка говорит негромко, очень мягко. — Сбежать... Не знаю, может, и удалось кому. Я не искала. Меня стая подобрала, Ян обещал месть. Они тот отряд через пару дней нагнали. Катерина прикрывает глаза, вспоминая. На ногах она держалась плохо, и от слабости свалилась на землю. Ее уложили в телегу, на покрывала и слой сена, бережно, как тухлое яйцо. Тогда она не задумывалась, откуда у банды с собой такой вот транспорт. А сейчас думает: тоже, поди, Черт спёр, как тюфяки и одеяла. Лежать под тканевой крышей было тихо, сумрачно и удивительно спокойно. А потом она услышала. Эти голоса, этот смех — ни с чем не перепутала бы! Дурнота накатила резко, пришлось через боль и слабость рвануться к краю телеги, чтоб блевать на землю, свесившись головой вниз, как пьяница. Она рыдала, смеялась, тряслась и даже не услышала, как подошёл Янош. Один из немногих, кто смотрел на неё не как на обузу или добычу, а как на раненого товарища. Пусть раны эти и были очень своеобразного характера. Он вытер ей рот пучком травы и, как невесту, на руки подхватил. Катке тогда неважно было, куда тащат, она, закрыв глаза, пыталась изгнать из воспоминаний жадные, грубые руки, щупающие её, как кусок мяса на прилавке, и совершенно непонятные, лающие, но отчётливо весёлые комментарии, сопровождавшие каждое прикосновение. Эти гортанные насмешки гулко разносились тогда по амбару, отражаясь и усиливаясь от стен, перекрывая её крики и плач. Янош поставил её на землю, и кто-то вложил в руку нож. Катерина осторожно огляделась и поначалу подумала, что окончательно сошла с ума. На дороге валялись, стонали и пытались уползти те самые весельчаки, что жгли её дом и убивали соседей и семью. Несколько уже были мертвы, а остальные... Черт методично дробил выжившим половцам ноги одолженной у Жижки булавой. Он не смотрел на раны, не обращал внимания на крики, бил раз за разом — молча, мрачно. Жижка поглядывал на это зверство, скривившись, а увидев Катерину, вздохнул и объяснил, что это — он широко махнул рукой — подарок. И если она хочет... Повторять дважды ему не пришлось. Сил у Катки было немного, но Кубенка и Микеш помогли, придержали самых резвых, пока она резала, кромсала, рвала обидчиков на части. Черт держался поблизости, боялся, что ей сплохеет. Но ей так хорошо никогда ещё не было. Потом половцы закончились, а мир остался прежним. Вот тут-то Катерину и накрыло волной ужаса и безнадёжности. Она, все в той же телеге, доехала с бандой до придорожного лагеря и, застирывая окровавленное платье в ручье, поняла: незачем ей дальше жить. Долг перед Зосей и Збышславом она выполнила. Отомстила за их смерть. И дальше её ждут только бесконечное одиночество и боль. Без мужа, без дочки, без будущего. Она скрутила мокрое платье в жгут, увязала в петлю и, накинув на ветку растущей у воды берёзы, шагнула с топкого берега. Она встряхивает головой, понимая, что Индро спрашивает о чём-то уже в третий раз. — Да, сдержал, конечно. Жижка не из тех, кто разбрасывается обещаниями, — Катерина тайком утирает глаза. — Тогда... Ты поймёшь. Не осудишь меня, — Индржих кивает сам себе. — Нам нужно найти Лихтенштейна, но пока ты будешь заниматься сбором слухов, меня ждёт немного другое. Катка смотрит на решительно поджавшего губы мальчика, что так похож на её погибшего мужа — упрямством, безрассудством, яркими синими глазами. Видит в нём то же безумие, что разглядела тогда, склонившись над речной гладью, в себе. Она кивает. Действительно, лицемерием будет уговаривать Индро отступиться. Не ей вещать о всепрощении и подставлении щёк. — Осуждать не стану, — Катерина кладёт руку ему на плечо. — Но если ты там убьёшься, я тебе жопу надеру! Индржих хохочет, а потом пищит, как девчонка, когда Катка дёргает его за ухо, прокручивая и оттягивая мочку чуть в сторону. — Ну убьюсь! Ай! Ну больно же! Я буду осторожен, Ма... — Индро осекается. Катерина старательно делает вид, что не слышала этой оговорки. До Кутна-Горы они добираются к вечеру.