Выжившие, что пишут историю

— Кручу, верчу, запутать хочу, — звонкий голос Козлика разлетается далеко, отражается от воды в ручье и теряется, путаясь в зарослях у купальни, — где орех? Иржик хлопает ладошкой по одной из перевёрнутых кружек, нетерпеливо толкает её и взвизгивает от восторга, обнаружив высохший, потемневший орешек. — Ай, молодца! Опять угадал! На, — Козлик протягивает малышу пряник, изображающий то ли колесо, то ли солнышко. Иржи вгрызается в лакомство и, естественно, перемазывается до ушей мёдом, запрятанным внутри. Козлик треплет его по прозрачно-белесым кудряшкам и улыбается. С детьми просто — поддавайся им в играх, корми сластями, — и любовь к тебе будет безусловной. Со взрослыми сложнее, но для этого Микеш есть. А Козлик — он так, на подхвате да для поддержки. Вот как сейчас, когда Катерина уехала, Власта отлеживается, приходя в себя, а Славка вокруг неё скачет с отварами да мазями. — Вкусно! Дай ещё! — Иржи дёргает Козлика за рукав и хмурит брови на отрицательное покачивание головой. — А пойдем... рыбу ловить?! И раков! — нужно отвлечь скуксившегося малыша сейчас, пока он не разревелся. Иржик, уже приоткрывший рот для недовольного крика, замирает: — Рыбу?! Совсем настоящую?! Козлик кивает: идея всем хороша — можно свалить из таверны, изловить на ужин что-то помимо надоевших зайцев, а заодно не дать развернуться очередному витку рыданий. Иржи последние дни плачет гораздо чаще, чем обычно — здоровый и упитанный, он вообще был жизнерадостным малышом. Но сейчас, когда новая опора его маленького мира — старшая сестра — пошатнулась, слёзы на пухлых щеках не успевали высыхать. Иржик не мог понять: Власта лежит, не вставая и не разговаривая ни с кем; Катерина уехала, бросила их; Славка стала такая беспокойная — постоянно считает монеты в мешочке и тоже, как и он, плачет, но ночью. На рыбалку они идут втроём. Микеш, верный данному когда-то слову, старается не выпускать брата из виду. Пусть давно они не те побродяжки, что бежали из умирающей от чумы деревни, а взрослые, опасные мужики — беспокойство о Козлике никогда, наверное, не оставит его. Как тревога за Малгожату и близнецов. Но жена хотя бы в деревне осталась, соседи, если что, присмотрят и позаботятся. А этот валенок... Микеш смотрит на возящихся у воды Иржи и Козлика — недалеко друг от друга ушли по развитию, даром что одному пять, а другому за двадцать перевалило. Надо было его с Жаткой оставить, за домом да детьми смотреть. Не великий он боец, и следопыт тоже так себе — нечего ему с ними по трактам шляться. Тогда, десять лет назад, выбора особого у них не было: в деревне была чума, и Микеш, здоровый совершеннолетний лоб, схоронил первую жену и дочь. Родители его померли за год до этого, от желудочной хвори, и терять больше было нечего. Он шёл с кладбища, планируя повеситься на ближайшем к дому крепком дереве, но споткнулся об умирающую нищенку. На расстоянии пяти шагов от неё лежал мальчишка — худой как жердь, с глазами мертвеца, он пытался подползти к женщине, а та из последних сил отпихивала его палкой и шептала: «Уходи, Коська, уходи». Микеш пацана перехватил да на плечо закинул, тот был либо здоров, но не в себе, либо болен, но пока ещё неявно. Нищенка слабо ударила Микеша палкой по голени и потребовала – откуда силы только взялись? – присмотреть за Коськой. Глаз не спускать с поганца. Это было несложно: первые пару дней мальчишка спал, ел и молчал. На третий день попытался сбежать, но дойти смог только до калитки, а там упал и рыдал, валяясь в пыли. Микеш занёс его в дом и, скармливая Коське запасы, рассказывал: про родителей, про жену, про дочку, про чуму и то, как умереть планировал. А теперь-то вовсе нельзя — слово дал присмотреть. Значит, надо сдержать обещание-то. Коська таращил глаза, послушно жевал колбасу и яблоки, а потом тоже заговорил — про мать, умершую там, возле кладбища. Про бесконечные дороги, голод, побои. Про то, что никогда не хотел так жить, но и умирать не собирался. Надеялся напроситься в ученики хоть к кому-то, лишь бы дом, тепло и сытость. Они ушли из деревни через пару дней, когда кто-то стал жечь чумные дома. А чумным был абсолютно каждый. Не осталось ни одной избы, ни единого двора, откуда бы не вынесли покойника. Микеш не захотел ждать и смотреть, как заполыхает их с Марией дом. Коська вёл его тайными тропами, учил разводить бездымные костры и устраивать лежанки из веток. Микеш, всю жизнь проживший помощником плотника, и половины этих премудростей не знал. Они шли в никуда всё лето и самое начало осени, а потом наткнулись на позорный столб возле одной из деревень. Толпа кидала грязь и гнилые яблоки в неловко жмущуюся к колодкам фигуру. Микеш бы, конечно, мимо прошёл. А Коська замер, глаза у него снова стали как у дохлого пса. Он рванулся вперёд, распихивая людей, и, вылетев на помост, закрыл собой жертву народного гнева. Стражника, попытавшегося его отпихнуть, Коська укусил за лицо, а когда его всё же скрутили, орал и бесновался, как дикий зверёныш. Микеш, добравшийся до помоста, перехватил тощее, бьющееся в судорогах тельце и потащил вниз, извиняясь и причитая, мол, братец его блаженный, не судите строго. Коська выл, плевался и вырывался, всё пытался до колодок добраться. Микеш глянул туда мельком и прикусил губу, чтоб не присоединиться к истерике. В колодках стояла девчонка — худая, с неровно остриженными волосами и пузом, которое чуть не на нос лезло. Они вернулись ночью. Коська вскрыл замок, и девица просто рухнула на руки Микешу. Дальше они шли втроём. Ну, точнее, шли-то двое, беременную, босую и тощую до прозрачности Малгожату пришлось тащить на руках до следующей деревни. Там Коська украл для неё туфли, платье и платок. А в следующей уже Микеш спёр повозку и пару лошадей. Жатка молчала в ответ на любые вопросы. Они сначала думали: боится, стесняется, злится. Потом оказалось — она, в отличие от Коськи, действительно блаженная, глухонемая. Объяснялась Малгожата картинками — рисовала в дорожной пыли, а когда Коська спёр уголь и дощечку, рисовала на ней. Из спутанных объяснений картина складывалась обычная: сиротка при церкви, замужество с сыном могильщика — никто больше бы её не взял. Семейная жизнь, тумаки, голод. Заезжий менестрель, увлекший миловидную тихоню на сеновал. Силой или добром — там уже и не важно было. Муж, застигший любовников. И полный ад, когда обнаружилось её положение. К зиме они осели в очередной деревеньке, у Жатки подходил срок родов, ехать дальше, даже на телеге, было небезопасно. Микеш нашёл подработку, Коська дичекрадствовал, Малгожата пыталась создать уют в их крошечной избе. Она родила в ночь перед Рождеством. Двух мальчишек — одинаковых, как хлебные крошки. К весне Микеш поставил новый дом неподалёку от хижины травницы, и жизнь вошла в мирную, обыденную колею. А потом к Жатке полез какой-то залётный торговец, и Коська пырнул его вилами. Дом пришлось бросить и бежать снова. Но Микеш не жалел ни о чём. Покой жены – а они с Малгожатой поженились сразу после рождения близнецов – стоил того. Они снова тащились по дорогам в никуда и за очередным поворотом наткнулись на раненого, явно знатного воина. Это потом уже выяснилось, что подобрали они на обочине пана из Троцнова. И что это самая их большая удача. Ян Жижка в благодарность за спасение притащил эту дикую компанию: трёх взрослых и двух младенцев — в свои владения. Деревенька была небогатая, но всё лучше, чем растить детей в дороге. Они остались. А когда пан Троцнов пошёл на очередную войну, Микеш отправился с ним. Коська требовал и его взять с собой, но от сурового «за семьёй надо приглядеть» притих и кивнул. Войны, налёты, грабежи. Микеш мотался с Жижкой по Богемии, Австрии, Венгрии, дома бывая хорошо если раз в полгода. Дети росли без него, папой звали Коську. Точнее, были папа Кеш и папа Козик. Это дико веселило всех соседей, и закономерно Коська стал Козликом. Малгожата даже рисовала его теперь именно так. А Микеша изображала кабаном. Первый раз они уехали вдвоём в тот год, когда близнецам исполнилось пять. Жатка устроила тихий скандал, рисовала кабана и козла на вертеле, на блюдах, с яблоками в пастях и жопах, с вилами в пузах. А когда они вернулись, она рыдала и обнимала их с одинаковой яростью, словно боялась того, что, разжав объятия, потеряет снова. Не было ничего похабного в её порыве, хоть и называл Микеш её женой — считал скорее сестричкой, как и Козлика. И жили они именно так; в голову бы не пришло ни одному из них коснуться Малгожаты как женщины, а она не видела ни в одном из них мужчину. Она вообще к этой стороне жизни интереса не проявляла, любой намёк на близость погружал её в панику и ужас. Микеша это не беспокоило — купальни и девки были доступны почти всегда. Козлик, кажется, и вовсе не понимал, отчего столько драм вокруг раздетых баб. Так они и жили: воевали, растили детей, ругались и мирились. Обычная совершенно семья. — Дядя Мика! Смотри! — голос Иржика врывается в воспоминания и вытягивает Микеша на берег ручья. — У меня рыбка! Малыш держит в руках небольшого серебристого окушка и радуется так, словно изловил щуку на десять пудов. Козлик за его спиной смеётся беззвучно и демонстрирует свой улов: пяток рыб и с десяток раков, сложенных в плетёную корзинку. — Ого! Да ты отличный рыбак! — Микеш встаёт, отряхивая штаны. — Пойдём готовить ужин? Иржи кивает очень важно и так и идёт к таверне, неся крохотную рыбёшку перед собой, как штандарт.