Выжившие, что пишут историю

Катерина находит Индржиха не сразу. В Дыре того нет, в Короле Карле тоже, она уже думает, что мальчик опять поехал спасать окрестных баранов. Но тот находится сам — румяный, отмытый и, кажется, наевший за эти недели щеки, как у купеческой дочки. Он вваливается в «Висельника», благоухая свежим хлебом и яблоками. Обнимает Катерину и кружит её, приподняв над полом. — У меня есть брат, представляешь! Брат! — глаза у Индржиха сияют, и он несёт какую-то вдохновенную чушь про еврейский квартал, приёмного отца, настоящего сына и совершенно запутывает Катке мысли. Она шлёпает его по затылку, требует поставить её на землю и не тыкаться носом в вырез платья. Индро смущается, краснеет и разжимает руки. — Прости, Ката, я не тыкался! Это случайно вышло! — он смотрит ей в глаза настолько старательно, что это уже смешно. — Просто... Ну, брат же! Старший... Катерина улыбается и усаживает его за стол, где за кружкой пива выслушивает невероятную историю любви чешского кузнеца и дочки раввина. И плода этой запретной, со всех сторон, связи. Она качает головой, мир всё же ужасно маленький и тесный. Словно каморка у кухни — никак не разминуться с прошлым и не скрыться от будущего. — А ты? Как дела у тебя? Никто не обижает? — Индро отставляет пустую посуду. — Ежели что, я подсоблю. Скажем, что брат к тебе приехал. То, как мягко он произносит это явно магическое для него «брат», почти трогательно. Катка вздыхает, жаль портить настроение мальчику, но хороших новостей у неё нет. Только плохие и совсем ужасные. А ещё ей нужна помощь с той погибшей девочкой. Индржих в ужасе — город это кошмар какой-то! Умирают девушки. Не от болезни, не от случайности — их убивают! Жестоко, изощрённо, безжалостно. И никому нет дела! Он мрачно кивает, помочь найти убийцу — это ему по силам. Тем более... В город вот-вот переедут Власта и Славка. Будет неплохо, если здесь станет хоть немного безопаснее. Индро оставляет «Висельника» и Катерину, напоследок поделившись с ней своим адресом в еврейском квартале. Первым делом Индржих идёт к аптекарю. Тот помощников не ищет и настроен скептически, а вот учёный, живущий над аптекой, страдает от утраты каких-то инструментов — астроляпии, что это за ерунда вообще — и готов за их возвращение на многое, даже на то, чтобы дать работу женщине с двумя детьми. Индро ужасно собой гордится — полдела сделано! Осталось найти ублюдка, который режет девочек, и можно перевозить из Чёртова места Славку, Иржика и Ягненочка. Но поиски убийцы оказываются сложнее, гораздо сложнее, чем он думал. Приходится выспрашивать, выуживать, вытягивать любыми способами информацию. Осматривать тело — Господи, помилуй, бедная пани. Он видел смерть, видел жестокость, насилие. Но такого... Бессмысленного, отвратительного, нелепого — ещё никогда. Индржих носится по городу, расспрашивает шлюх, могильщика, писаря; бросается в погоню за одной из возможных жертв, находя только труп. И внезапно отыскивает единственную выжившую. Спустя неделю он снова сидит с Катериной за одним столом, но не в таверне, а в доме Липольда. Бывший писарь, когда-то пытавшийся своими силами отыскать преступника, в стороне оставаться не пожелал. Вот и сейчас поймал Индржиха у въезда в город и приволок к себе — разбираться. Информации много, и она противоречивая, как кривой кусочек витража, что подходит вроде бы везде, но при этом нигде не на месте. Они спорят, ругаются. Липольд упирает на свой опыт, Катерина — на слухи, Индро — на слова единственного свидетеля. — Хватит! — Катка хлопает ладонью по столу. — Хватит. Это фон Гролле. Я уверена! Индро кивает, Липольд соглашается неохотно. Они составляют план — простой как топор и такой же опасный. Индржих залезет в дом, так или иначе. Обыщет, осмотрит, изучит. Это оказывается проще, чем они думали. Старший фон Гролле болен, и Индро выдаёт себя за лекаря. Нацепив очки и парчовый, одолженный у Липольда, камзол, он старается говорить вальяжно и значительно. Морщить лоб и презрительно кривить губы. Как делал панич Ян, когда был вынужден говорить с трактирщиками или конюхами. Пани Манделина верит, пускает его к мужу, и от шока Индржих чуть всё не портит. Пан не болен! Его травят! Уж на что Индро средний алхимик и знахарь, но симптомы отравления «колыбелькой» он не перепутает ни с чем. Однако говорить об этом нельзя, самое большее, что можно — дать пану знак, что помощь близка. А затем, услав пани вниз за отварами, Индро пробирается сначала в покои самой пани, а потом её сына. И там, в сундуке, он находит то, что окончательно пробивает брешь в его вере в людей: волосы – окровавленные, перевязанные лентой локоны. Он сжимает их в кулаке, и кровь в ушах бьётся, как птица в окно. Нельзя, повторяет Индро сам себе, нельзя сейчас шуметь. Нельзя убивать скота сейчас. Сбежится стража и не станет слушать — фон Гролле паны, а он нет. Индржих уходит, спрятав неровно срезанные пряди в кошель. Катерина зла. Она шипит, ругается, грозит порезать ублюдка фон Гролле на лоскуты и предлагает план, ещё более безумный, чем предыдущий: выдать себя за очередную беременную дуреху. На ее выступление перед домом можно было бы пускать за деньги. Как она вышагивает, кричит, распаляясь гневом и от отчаяния почти рыдает. Индро смотрит с восторгом и ужасом. Такая женщина, Господи помилуй! Хорошо, что она на их стороне. Ночь проходит в ожидании и заканчивается трагедией. Убийца не сын, не младший фон Гролле. Это его безумная мать и такой же сумасшедший слуга. Индро режет глотку мужику и мчится по лестнице вниз, туда, откуда был слышен женский крик. Пани Манделина стоит спиной к лестнице, а Катка наступает на нее как ангел отмщения. Пан истекает спесью и страхом, предлагает откуп, требует правосудия, а у Индржиха перед глазами стоит растерзанное тело в мертвецкой у кладбища. Катерина шагает вперёд, вытаскивая кинжал, но он успевает раньше. Индро бьёт пани Манделину мечом в спину, его оглушает треск ткани и кожи, крик, затем затихающий хрип. Они стоят над телом безумицы, уморившей своей ревностью и ненавистью ни в чём не повинных девушек, да ещё и носящих в утробе её внуков. Какой тут может быть суд, кроме божьего? — Пойдем, Индро. Нам нечего... — Катерина замолкает от взмаха его руки. — Что ты? — Ей не место на кладбище! Не место в святой земле! — Индржих тащит тело к подвалу. — Здесь есть выход за стены. Я вынесу тело. И закопаю. В грязи. В помоях. В мусоре, которым она и была! Его трясёт от злости, и спорить ни Катка, ни Липольд не решаются. Индро тащит тело по катакомбам, плутая и теряясь, но выбирается к компостной куче ещё затемно, отыскивает просевшую от разложившихся отходов яму и спихивает туда труп, загребает, заваливает сверху гниющими обрезками капусты, засохшим заплесневелым хлебом и дерьмом. Он сам похож на кучу говна, но это не имеет значения — отмоется. Ему всё равно нужно соскоблить, стереть, счистить с себя сегодняшнюю ночь. Эту мерзость и тлен, что до сих пор стоят в горле. Он уходит к пруду для стирки, также катакомбами, забирается в воду и оттирает, мылит, скребёт бельё, рубаху и шоссы. С остервенением, до красноты, до ссадин елозит по коже мочалкой из жёсткой травы и плачет, сам не понимая отчего — то ли от беспросветной тоски по нормальной жизни, той, где приличные пани не режут беременных девиц, то ли от того, что он почти не удивлён тому, что девушек так равнодушно распотрошили. Он поражён только личностью палача. И это страшно – то, как далеко позади остался ужас и боль от случайных смертей. То, как легко он вынес и исполнил приговор. То, что он доволен, курва мать, тем, что случилось — город стал безопаснее, чище, спокойнее. Нужно найти эту... астроляпию и привезти уже Славку, Власту и Иржи. Здесь убийца был один-единственный на город. А там, в таверне... — Индро смотрит на свои покрасневшие от мытья ладони — там, в таверне, каждый из них опасен, жесток и безумен. Даже он сам.