Выжившие, что пишут историю

Катерина бросает Индро сразу за воротами Кутна-Горы. В прямом смысле. Спихивает с телеги и велит заняться чем-нибудь, пока она будет работать. Вон, Дыру навестить. Город... оглушает. Он огромный! Индржих пялится, как баран: на проповедников, на фонтан, на глашатаев, на торговые ряды. Идёт, разинув рот, и не замечает ничего вокруг. — Ох, — тихий женский голос возвращает его в реальность. Вот он болван! Сбил с ног даму! Индро поднимает сначала пани, потом корзинку, затем вываливающуюся из корзинки снедь, и все это время не перестает бормотать сбивчивые извинения. — Какого... Почему этот гой тащит твою корзину? — рыжеватый, смутно кого-то напоминающий парень хватается за ручку и тянет предмет обсуждения к себе. — Отдай! — Вот ещё! Ты, может, грабитель! — Индро прижимает добычу к себе и хмурится. — Пошто на пани кричал? — Это не пани! — хамоватый тип дергает корзину так, что прутья трещат. — Это моя матушка! Индро выпускает ручку, парень нелепо взмахивает одной рукой и падает на жопу, прямо в грязь, прижимая к груди, как сокровище, вырванную с боем продуктовую корзину. — А это "гой" – это ты меня обозвал? Или что? — Индржих протягивает руку, которую с презрением отталкивают. — Я такого слова никогда не слыхал. — Вот не слыхал, значит, и не надо тебе, иди куда шел! Индро задумывается: он так-то никуда не шел, точнее, он, конечно, куда-то двигался, но куда и зачем? — А где здесь остановиться можно? Чтоб недорого и не слишком... шумно, — Индржих морщится от гвалта на площади. — Мне сказали "Дыра", но я не вижу ничего с такой вывеской. Рыжеватый булькает, поднимаясь на ноги, и на Индро смотрит, как на блаженного. Пани, которая матушка, хватает Индро под руку и принимается причитать, что виданное ли дело отправлять в такое заведение приличных юношей. — Нет-нет-нет, у нас есть таверна в квартале, ты можешь пожить там. — Мама?! — рыжеватый выбегает вперёд и начинает возмущённо выговаривать что-то на смеси чешского, немецкого и непонятного. — А как же дедушка, он будет против! — Хватит! — голос у пани суровый. — Твой дедушка всю жизнь против всего! Я устала слушать это! Мы идём к Хаиму! — Ннет, пани, — останавливает её Индро, — если у вас будут из-за меня неприятности... — Ох, мальчик, мы иудеи, это у тебя могут быть неприятности из-за нас, — пани похлопывает его по плечу. — Но если решишься, пойдём. Меня зовут Сара, а этот невоспитанный Junge – мой сын Шмуэль. Индржих кивает, представляясь, и всю дорогу до отгороженного крепкими воротами квартала пытается вспомнить – а что он вообще знает об иудеях? Ну, кроме явно детских страшилок про поедание младенцев и собак. Шмуэль поглядывает на него недовольно, губы кривит презрительно и цедит явные ругательства. Индро думает, что, наверное, это он из-за мамы так беспокоится. А потом происходит страшное: из-за очередного дома выходит седоватый дедок и принимается оскорблять пани! Причитать, что снова она приперла в квартал постороннего мужика, что мало ей было сына от гоя родить, такого вот непутёвого, так она опять... Индржих вскипает яростью мгновенно, аж в глазах темнеет; он в такие моменты всегда сначала делает, а потом думает. Вот и сейчас ноги шагают вперед, руки хватают старикана за грудки и очень осторожно стукают дедушку о стену дома: раз, другой, третий. — Ты, хамло патлатое, если не умеешь с дамами говорить, так молчи! — Индро шипит прямо в лицо придурку. — Извиняйся перед пани, ну?! И перед Шмуэлем извиняйся, что мать его оскорбил! — Ты дурак?! Ein ziemlicher Idiot? — Шмуэль хватает Индржиха за плечо и пытается оттащить. — Это мой дед! — Да?! А чего он тогда скот такой?! Или это нормально у вас, дочерей шлюхами называть, а внуков ублюдками?! — Индро всё ещё зол, но патлатого старикана выпускает. — Знаешь, дед-не дед, но скажи кто такое про мою маму, я бы ему нос сломал! Сара стоит, испуганно зажимая рот ладонями. Вокруг постепенно собирается толпа местных жителей. — Ты не понимаешь! — Шмуэль бьёт Индро кулаком в плечо. — Что вообще ты можешь знать?! — Что ты дурак! Твою мать оскорбляют! А ты позволяешь это! — Индро не отбивается. — А когда ее не станет, будешь жалеть. Каждый день. Что не защитил и не помог. Что был таким никчёмным сыном! Кулаки у Шмуэля мельче, чем у Индржиха, да он и сам в сравнении с сыном кузнеца – меньше и тоньше. Но, когда он с воплем ярости бросается месить Индро бока, разница не так уж и заметна. Шмуэль в бешенстве: да как он смеет, этот самодовольный хлыщ?! Что он вообще понимает о жизни полукровки в еврейском квартале?! Когда каждый, каждый норовит ткнуть в тебя происхождением, напомнить, уязвить. Даже родной дед не упускает случая посетовать на неразборчивость дочери и неказистость внука! Кажется, он выкрикивает это прямо в вытянувшееся от удивления лицо Индржиха; кровь в ушах шумит, как торговые ряды в воскресенье, и расстроенное "ох, Mein Kind Шмуэль" не расслышать за этим грохотом. Индро, не ожидавший нападения, теряет равновесие, хватает Шмуэля за ногу и дёргает. Они дерутся, валяясь в пыли, пинаясь и лягаясь, как мальчишки. Тишина вокруг стоит мертвая, даже когда Индро подминает под себя противника и, усевшись сверху, замахивается для удара. Но закончить не успевает, его обдает ледяной водой, и кто-то тащит за ворот, причитая и всхлипывая. Он поворачивает голову, и руки опускаются, кулаки разжимаются, а стыдный румянец заливает щеки. Пани Сара, в промокшем от выплеснувшейся воды платье, держит в одной руке ведро, а другой рубаху Индро. Он встаёт, пошатываясь, бормочет извинения и, даже не пытаясь помочь – Шмуэль все равно не примет руки, – уходит в сторону ворот. — Постой, мальчик, — голос у дедушки Шмуэля совсем не старый, просто усталый и обречённый, — мы плохо начали наше знакомство. Меня зовут Йехуда. Я рабби, отец Сары и дед Шмуэля. — Меня зовут Индржих, Индржих из Скалицы. — Хорошо, Индржих из Скалицы, пойдем-ка в Царя Соломона. Побеседуем, — Йехуда машет рукой куда-то в сторону. — И ты, внук, поднимайся. Шмуэль встаёт, он залит водой, перемазан грязью и кровью, а ещё ему мучительно стыдно – за то, что не сдержался, наговорил лишнего, опять ввязался в драку, как дурак торопливый. Он ждёт выговора, замечаний, тоскливого "это все böses Blut твоего отца", но дед внезапно обнимает его, похлопывает по спине и бормочет тихие извинения. Это настолько выбивает из колеи, что до таверны они все идут в озадаченном молчании. И только на пороге Царя Соломона Шмуэль понимает, что так цепляло его в облике этого гоя – меч. Меч с клеймом Мартина. Тем самым, что на кинжале у матушки, на обломках оружия, которые он откапывал в заброшенной кузнице. Клеймом его отца. Мартин жив? Жив, жив, жив. Эта мысль заставляет сердце колотиться почти в горле. — А этот меч – он?... — Шмуэль почти шепчет. — Откуда? — Это меч моего отца, ну... приемного отца. Его последняя работа, — Индро проводит пальцами по клейму с нежностью. — Единственное, что у меня осталось от него. Шмуэль запинается об порог и хватает Индржиха за плечо, чтоб не упасть. Последняя работа? Значит, мертв? Приемный отец?! — А от мамы... От мамы не осталось ничего, — Индро сжимает зубы. — Только память. — Они умерли? — Йехуда сочувствует, не понимая ещё, кого они привели в квартал. — Мне жаль, дитя. — Их убили половцы. Сожгли нашу деревню и перебили всех, кто не успел укрыться в замке. Мартин защищал маму, пытался спасти, — голос Индржиха глухой и тусклый. — Пусть он и не был мне родным, но он растил меня, учил, оберегал. Он был хорошим отцом и отличным мастером. Лучшим кузнецом из тех, кого я знаю. Йехуда замирает и смотрит с ужасом – то на Индро, то на Шмуэля. Сара за спиной у сына нервно хихикает, а потом начинает смеяться неудержимо, до слез, сползает на землю, всхлипывая и срываясь в тихую истерику. Шмуэль думает, что у бога отвратительное чувство юмора. Ну где это видано – встретить почти сводного брата, случайно, на рынке? А дальше что? Призрак Славки заявится в квартал и начнет тискать "малыша Шму-Шму"?