Выжившие, что пишут историю

Шахты пахнут детством. В воздухе висит привычный сладковато-стылый запах серебряной пыли, крови, пота и раскаленного металла. Небольшой лагерь под Грунтой совсем не похож на изрытые холмы Скалицы – здесь много людей, мало места, земля, вынутая для доступа к серебряной руде, не пущена на поля или выравнивание дорог, а громоздится высоченными отвалами. Те осыпаются под ноги пыльными струями от малейшего дуновения ветра и рвут небо на неровные куски, словно пальцы мертвецов торчат из земли. Это мрачный, серый, унылый мир и Индро думает: пан Радциг-то неплохой был хозяин. Не позволил в своих землях такой-то ужас устроить. А ведь тогда многие рудокопы ворчали, дескать, чего пан выкрутасничает, землю велит оттаскивать, людей выделил для этого. Глупостями занимается. Хотя может ещё и в том дело, что Скалица была домом? Не наскоро собранным из палок и ткани лагерем, а добротной деревней, полной жизни, солнца, детей и улыбок. Индро стряхивает воспоминания, как сырую землю с сапог, и решительно направляется к самому прилично и чисто одетому человеку. Наверняка это именно тот самый друг пана Рутхарта. Пан Писецкий, а это и вправду он, вначале не слишком уверен в том, что от присланного ему панича будет польза, но тот внезапно оказывается не шляхтичем-бездельником, а, вполне себе понимающим в их горном деле, сообразительным и обаятельным юношей. Интересно, Кунцлин специально его отыскал или это им всем повезло до невероятности? Это же надо – среди толпы идиотов отыскать такое сокровище – и в Скалице жил, и кузнечному делу обучен, и сын пана, пусть и незаконный. А ещё явно хороший боец, неплохой счетовод и такой мастер мозги пудрить – почти как священник. Ну что ж, раз говорит Индро, что разумеет в шахтовом деле, пускай племянником его назовется. Так людей-то сподручнее расспрашивать. Индржих кивает и врёт напропалую – рудокопам, десятникам, страже. Сплетает истину и выдумки, словно нитки при ткачестве. Запоминает каждую цифру, каждую деталь, мысленно рисует корзины с рудой, танцующие вокруг святой Петрониллы. Цифры не сходятся, танец оборачивается свалкой, и имена участников заговора складываются из раскатившихся кусков серебра. Рудник сменяется плавильней, рудокопы – монетных дел мастерами, а конца и края мошенничеству не видно. Индро хочется повыть грустной усталой собакой. Как это вышло вообще, что простая, на первый взгляд, задача найти документы о краже привела его ночью в тайный монетный двор?! Дыра в земле глумливо щерится беззубой пастью, разом вспоминается и рыцарь в адской яме, и прятки с половцами в шахтах у Скалицы. Господи, ну почему опять ему нужно, словно червяку или кроту, лезть в эту сырую темноту? Он так устал от этого: от шатких лестниц, земли за шиворотом, гулкого эха шагов и давящего ощущения сотен локтей земли над головой. Индро вздыхает и в очередной раз сползает в темную бездну. А когда вновь выбирается к солнцу, чувствует себя постаревшим сразу на несколько жизней. Древним, словно Мафусаил и таким же уставшим. Разговор с паном Писецким, дорога до Кутна Горы и даже инструкции Розы к поискам тайного хода как туманом затянуты этой усталостью. Хочется просто упасть в ближайший стог сена и проспать до новой весны. На ногах Индро держит только одна мысль: Ян, спасти и освободить. А после – да хоть сдохнуть. Не страшно. Глядя на темный подземный ход, Индржих думает, что, наверное, папа Мартин был прав – дураком вырос его сын. Стоило задуматься о том, что "подземный" означает... под землёй. Он ругается долго и вдохновенно, переходя с чешского на немецкий, польский и даже латынь. Но покорно вползает в сырое чрево холма. Пробирается через узкие коридоры, волочется по грязи, бредёт по колено в ледяной воде, старается не думать о том, что этой же дорогой ему возвращаться. Потому что если так поразмышлять, то можно и в плен сдаться. Лишь бы не спускаться снова в эти крысиные норы. От одной мысли, что очередной раз нужно будет идти в темноте, как кроту – на ощупь, Индро морозом продирает. Да лучше кинжалом в пузо, чем эти тайные подземные тропы! В размышлениях о мерзости бытия дорога проходит незаметно. И вот уже перед ним рассохшаяся дверь в кладовую. Вскрывать замок на ощупь, в темноте, промерзшими насквозь пальцами – та ещё задачка. Когда ломается третья отмычка, Индржих шипит "курва мать" и пинает несговорчивую преграду, а после чувствует себя полным и безоговорочным дураком, когда та тихо открывается. Ну конечно. Сложно открыть замок, если он не заперт. Прыгая на полу крошечной каморки и вслушиваясь в шорох ткани и тихий звон кольчуги, он вспоминает, как ещё Пешек учил его: снять все звенящее, одеться в чёрное, да даже рожу испачкать сажей. Он тушит факел и старательно возюкает обгоревшей паклей по лицу и шее. Пьет "сыч" и, толкнув дверь погреба, с наслаждением вдыхает запах крепости – оружейной смазки, потных тел, кислого пива и сгоревшей капусты. После идеальной сырой затхлости подполья, от теплых запахов человеческого жилья слезы наворачиваются. Индржих стоит в темном углу и наблюдает: тени на траве от проходящих по стене дозоров; звуки шагов, разговоры, звяканье оружия – те, кто обходит двор. Он считает: от одной тени до другой – двадцать, от одного звяканья до другого – тридцать. Когда мерцание факела и шорох кольчуги совпадают, он выходит из своего убежища. Самое сложное – это не бежать, не нестись на встречу с Яном как оглашенному. Индро вдоль стен крадётся, как мышь, прячется в темноте под лестницами, попав в дом, льет во все бочонки и кувшины вина "колыбельку" и молится, молится, молится господу и всем его святым – молится, чтоб не подвёл слух, не дрогнули руки, чтоб... — Пан грабитель, — у лестницы на втором этаже стоит барышня, — вы непозволительно нагло себя ведёте! Я кликну стражу! — Я не грабитель! Я оруженосец! — Индро осторожно шагает ближе. Он успеет заткнуть пани рот, до того, как она поднимет крик. — Мой пан... — Ян Птачек. Вы Индржих! — пани взвизгивает, хватает его за рукав и тащит в свои покои. — О, он так вас ждал! Я пани Офка, очень-очень приятно познакомиться! Пани трещит и болтает, расспрашивает о приключениях Индро, рассказывает о Яне. Индро оглушен этой словесной бурей, он осторожно отступает к окну, устало оседает на сундук и тут же вскакивает. В зад впивается острым углом какая-то книга. Книга? В памяти всплывает просьба Розы, какие-то истории. Вот смешная пани, он в логово врага лезет, а ей только книжки ее важны. Он сует неуютно жёсткий томик за пазуху, невпопад отвечает пани Офке и вздрагивает, когда она садится к нему вплотную. — Пан Индржих, — тонкие пальчики скользят по его ноге, от колена выше, — вы настоящий рыцарь! Индро мычит что-то невразумительное и краснеет под тонким слоем сажи, приобретая дивный багрово-серый оттенок. — Я понимаю, у вас нет времени, долг превыше всего, — пани кладет ладони ему на плечи. — Но если вы оставите мне на память... поцелуй... Индро замирает испуганным зайцем, а Офка, не дождавшись решения, целует его сама. Очень... тщательно целует. Индржих тоже немного увлекается: обнимает пани и притягивает ближе, пачкая ее платье, лицо и шею сажей. Останавливается в тот момент, когда руки привычно тянутся к шнуровке на корсаже. Пани дышит тяжело, щеками пламенеет смущённо и машет ему ладонью в сторону двери. — Идите, мой рыцарь! Исполните свой долг. Я никогда вас не забуду! — она прижимает ладони к груди и вздыхает. — Пан Птачек заперт этажом выше. Индро вываливается из дамских покоев, преисполненный облегчения, словно каторжник, выпущенный из колодок. Пальцы дрожат, а брэ кажутся неуютно тесными. Что за напасть! Он поднимается по лестнице, уже почти не скрываясь, идёт к единственной на этаже комнате и вскрывает замок. Первым он видит высокого лощеного мужика, тот наливает вина и утешительно обнимает какого-то тощего блеклого юнца. Индро ищет Яна взглядом и даже думает, что ошибся комнатой. — В пекло вино! Он опять мне мерещится! — голос Яна тихий и слабый. — Мне, право, лучше поспать. У Индржиха в глазах темнеет – это Птачек? Вот это бесцветное, еле шевелящее губами создание? Да что они делали с ним?! — Не думаю, мон шер, я тоже наблюдаю некоего решительного разбойника в дверях нашей темницы, — мужик встаёт. — Думается мне, это и есть тот самый, так ожидаемый вами оруженосец. Ян поднимает усталый взгляд, качает головой и, курва мать, отворачивается! — Вы тоже выпили слишком много, Брабант, это наш с вами совместный бред, — Птачек отталкивает кубок и ложится головой на стол. — Нужно поспать. Индро чувствует, как на место радостного возбуждения наползает тоска и отчаяние. Он всякое успел себе придумать, кроме того, что Ян свихнется! Индржих шагает к столу и закидывает бесноватого на плечо. — Я его забираю! Панич, мы уходим! А вы, пан... Брабант, — Индро задумывается на мгновение, поправляя вертящегося, как взбешённый кот, Птачека, — можете пойти с нами. А можете остаться. — Я, пожалуй, схожу, — Брабант с интересом смотрит на вихляния Яновской жопы. — Хочется увидеть финал этой увлекательной истории.