Выжившие, что пишут историю

— Пани, пани, постойте! — служанка мчится за Йиткой по коридорам, но куда ей, за пани из Кунштата не угнаться. Та уже сбегает по лестнице и несётся через двор к конюшне — ох, ну что за наказание с этой барышней! Вот намучается с ней супруг будущий. Йитка, уже вскочившая в седло, машет выглянувшему во двор отцу и срывает лошадь в галоп. Смазанной тенью мелькают ворота и подвесной мост, проносятся мимо поля и перелески. Ветер бьёт в лицо и обжигает злыми острыми укусами. Она вдыхает глубоко-глубоко: запах пыли, костров, цветущих полей и сырости от реки. Здесь, за пределами серых холодных стен, Йитку окружает то, о чем она может только мечтать – воля, свобода, одиночество! Ничего из этого нет и быть не может в Кунштатском замке, там постоянно гостит родня, там правила поведения и приличия, там вышивка – изобретение дьявола! Но здесь, в дороге, посреди нигде, она может выдохнуть. Забыть хоть на мгновение о том, что она пани из Кунштата и Евшовиц, что вот-вот ее просватают – наверняка за какого-нибудь старикана унылого! Йитка раскидывает руки и смеётся, наслаждаясь – пусть и совсем недолго, но это солнце, ветер, запахи трав и тихий шорох зайцев в траве принадлежат только ей. До хижины травницы она добирается изрядно повеселевшая, встрепанная, вспотевшая и испачканная пылью. Вовсе не похожая на приличную пани. Хорошо, что той, к кому она едет, нет никакого дела до приличий или знатности. Элишка, как обычно, торчит в огороде, обрывая листочки то ли с крапивы, то ли с мяты – ничего Йитка не понимает в этих зелёных плетях, кроме того, что одни кусачие, а другие душистые. А вот дочка травницы, кажется, даже ночью сможет одну былинку от другой отличить. — Лишка! Бросай свое сено! — Йитка оставляет лошадь у невысокой ограды и, подпрыгивая, бежит к подруге. — Я была на ярмарке вчера! Пойдем смотреть гостинцы! — Это не сено, — Элишка распрямляет спину и откидывает с лица спутанные пряди, такие же огненно рыжие, как и у Йитки. — Это белладонна, и не подходи даже! Ты испортишь опять все! Йитка замирает у заборчика, нервно притопывая ногой. Лишка ей теперь до смерти припоминать будет ту грядку. Ну кто виноват-то? Она же хотела помочь! Немножко не то выполола, с кем не бывает?! — Йита! Твой скот жрет мою календулу! — Лишка всплескивает руками и бросается к мирно жующей что-то оранжевое лошади. Пихает ту в бок, шлёпает передником по крупу и причитает о бессловесной скотине, точь-в-точь хозяйка! Йитка хохочет до слез, глядя на эту нелепую возню, тоже получает фартуком по плечу и, уворачиваясь, обнимает, чуть приподнимает над землёй и кружит ругающуюся Лишку. А поставив на землю, целует ее щеки, веки, нос и наконец, очень осторожно, касается губ. Элишка краснеет мучительно. И утыкается носом Йитке в шею. Бормочет "я скучала". — Я тоже, — шепчет Йитка и прижимается ближе, надышаться не может тонким запахом солнца и трав, что исходит от подруги. — Ужасно, ужасно скучала! Когда уже ты согласишься уехать со мной? — И кем я там буду? Поломойкой? Кухаркой? — Лишка фыркает. — Мыльщицей, прости Господи? — Лекарем! Ты будешь моей личной знахаркой! — пани из Кунштата прикрывает глаза и улыбается лукаво. — Я ужасно слаба здоровьем. Мне требуется лечение. Немедленно! — Да ты здоровее своей кобылы! — Элишка смеётся. — Никто не поверит! Йитка обиженно надувает губы и пытается изобразить томную усталость, но с ее румяными щеками, с пышными формами, выгодно подчеркнутыми вырезом платья, и энергичными движениями она и вправду совершенно не похожа на страдающую от чего-либо, кроме как от скуки. То ли дело Лишка – кроме цвета волос, ничего общего нет у нее с пани. Травница тонкая, бледная, сама похожая на былинки, что растит в саду. Двигается осторожно – сломанная когда-то в детстве нога, сросшаяся не совсем верно, не позволяет ей не то что бегать, даже ходить без боли. Йитка не выпускает подругу из объятий и поджимает губы. Это была ее вина, из-за нее Элишка упала тогда в овраг. Юная пани, жестокая и капризная, как все дети, требовала у новой знакомой принести тот цветок, что растет на самом краю. Лишка не решилась отказать и сорвалась, не удержалась на осыпающемся склоне. Йитка как сейчас помнит тонкий крик и взметнувшиеся огненными всполохами волосы. И тишину после. Она бросилась тогда вниз, вслед за рухнувшей в пропасть Элишкой, и упала тоже, но Йитке повезло. Ей всегда везло. Она только разорвала платье да плечо расцарапала. А вот, отправленная за цветком, так похожая на нее девочка лежала на дне оврага бледная, совсем неживая на вид. Йитка орала тогда, как припадочная, вопила и рыдала, тащила обмякшее тельце ближе к пологой стороне склона и все звала, звала на помощь хоть кого-то. Их нашли только к утру. Йитка сжимала платье и ладонь Элишки с такой силой, что нести их пришлось на одних носилках. После, пока Лишке вправляли ногу, пока мастерили лубок, пока она валялась в лихорадке, маленькая пани из Кунштата не отходила ни на шаг от той, кого чуть не убила своими капризами. Даже спать ушла в дом лекаря. Папенька Эрхарт, конечно, пытался призвать дитя к порядку, но у Йиты даже в десять лет нрав был, скорее, в дядюшку Гинека. Пан Кунштат не выстоял. Сдался и позволил дочери делать все, что она пожелает. Маменька только раз заговорила об этом происшествии – в первую ночь, когда Йитка, забрав любимое одеяло, вышла из своих комнат. Пани Житка положила руку ей на плечо и спросила очень серьезно и строго: «Ты понимаешь, что это твоя вина и твоя ответственность теперь?» Йитка шмыгнула носом и расплакалась. А мама обняла ее и велела не реветь. Ценой наших шалостей, сказала она, может быть жизнь – теперь ты знаешь и больше не ошибёшься. А потом вытерла дочери слезы и проводила до дома лекаря, поцеловала в макушку и прошептала, что гордится ею. Юная пани Кунштата вошла тогда в крошечную, пропахшую травами комнату и, как распоследняя нищенка, устроилась на соломенном тюфяке в углу. Она пела, читала и рассказывала мечущейся в бреду Элишке самые добрые и самые героические истории и песни. Не зная, слышит ли та, понимает ли, придет ли вообще в сознание эта крошечная, прозрачная, как паутинка, девочка. Может быть, она умрет, умрет из-за того, что Йитке захотелось ту дурацкую ромашку! День, когда Лишка открыла глаза и смогла выпить немного молока, Йитка до сих пор отмечала как самый большой праздник. Вот и сегодня она приехала с гостинцами и подарками. Лишка тянет подругу к дому и, устроившись за грубо сколоченным столом, под небольшим навесом, терпеливо ждёт, пока Йитка развяжет мешок. Из него появляются совершенно диковинные вещи: шапочка с переливающимся пером, туфли такого невиданного пурпурного цвета, что Лишка восторженно ахает, мешочек, набитый, судя по запаху, сливой, вываренной в меду, и, самое удивительное, горшочек с плотно притертой крышкой. — Это заморская штука. Греческий орех. — Йитка с усилием вынимает крышку-затычку. — Они засахаренные. Она вытаскивает половинку ореха, блестящую и словно покрытую инеем, и кладет Элишке в рот. Та, зажмурившись, жует. — Ну как? — Йитка придвигается ближе и смотрит встревоженно. — Вкусно? — Очень! Они сладкие! — Лишка мечтательно улыбается. Она очень любит сласти. — Ммммм, сладкие – это здорово, дашь попробовать? — Йитка, не дожидаясь ответа, целует подругу. — И правда. Сладкие. Элишка шипит возмущённо и спихивает нахальную пани с лавки. Йитка лежит на траве и смеётся, любуясь тем, как пробивающиеся сквозь листья солнечные лучи расцвечивают Лишкины щеки прозрачным золотом.