Выжившие, что пишут историю

Если что-то и есть, что Индро хотел бы стереть из памяти безвозвратно, так это обратную дорогу по подземелью с обмякшим Птачеком на спине. Ян, упорно считавший Индржиха видением, затих, как только его вынесли из комнаты. Мирно болтался головой вниз и не создавал помех, пока они не оказались в погребе. Увидев дыру в стене, панич взбесился — он рвался из рук так, словно Индро его собрался на плаху тащить. Пришлось дать по буйной головушке кулаком, закинуть на плечо и тащить в сырую темноту. Щеголеватый пан, напросившийся с ними, не помогал ничем, хорошо хоть не вредил. Шёл быстро, тихо, уверенно. Не спорил и под руку не лез. Нормальный мужик, хоть и иностранец. А вот Птачек, пришедший в себя где-то на середине дороги, был от нормальности далёк так же, как все они от Царствия Божьего. Панич орал благим матом, порывался то бежать, то рыдать. Выкрутился из цепкой хватки Индро и бросился в темноту, где, судя по глухому стуку, врезался в стену. Потом раздались приглушённое «курва» и тихий шлепок — явно споткнулся о камень и упал. Ну а раздавшийся следом плеск и судорожное «тону!» тонко намекнули, что Ян рванул в нужную сторону — вон даже без факела добрался до этой хреновой подземной речки. Брабант смотрел в темноту с каким-то мечтательным выражением лица и, вздыхая, бормотал об энергичных юношах. Индро хотелось припомнить всю Птачекову родню до седьмого колена и их отношения с козлами и ослами. Но Ян там, в луже, начал причитать: «Индро, Индро, я задыхаюсь», и звучало это так... жалобно, совершенно не по-птачековски, что Индржих бросился спасать дурня из пучины. Хотя там воды-то по колено было! Панич лежал навзничь, трясся и всхлипывал. Шептал, что не может дышать и стены падают на него. Он был таким беспомощным и несчастным, что Индро очередной раз мысленно вырезал Бергову сердце и потроха. Ян даже на виселице так не дрожал, как в этих катакомбах. Конечно, панича спасли от утопления, даже немного почистили от грязи, но эти резкие похлопывания по спине, животу и плечам не помогли ему вернуться в реальность. Ян стоял, словно статуя святого, — бледный, окаменевший от страха и отчаяния, и на вопросы не реагировал. Сам идти не мог. Дальше они шагали в мрачном молчании: Птачек покорно болтался на закорках у Индржиха, Брабант также без слов и споров перехватил факел и пошёл немного впереди, освещая дорогу. На улице всё ещё ночь, и то, что темнота подземного хода сменяется мрачностью подлеска, они понимают только по дуновению свежего ветра. — Давай, Ян, — Индро тянет панича к лошади. — Садись. Мы выбрались, слышишь? Птачек кивает заторможенно и забирается в седло. Брабант несёт какую-то чушь о спасении королей, о своих подвигах, о Франции. Индро слушает вполуха, держит поводья Яновского коня и надеется, что в крепости их не хватятся слишком быстро: гнать галопом сейчас плохая идея — Ян колышется, как пугало на ветру, и в целом выглядит так, словно вот-вот сверзится с лошади. Они едут через сумрак леса к полям, затопленным тяжёлым густым туманом. И всё это выглядит скорее бредовым сном, чем реальным побегом. Поэтому встрече с Ганушем и Радцигом Индржих даже не удивляется. Ну так и должно же быть в этих смутных видениях — не хватает только ангелов с трубами и пани Стефании в одной сорочке, танцующей на опушке. Хотя, судя по ругани пана Гануша и по тому, как пан Радциг бросается обнимать Индржиха, они — настоящие. И это лучшая новость за ночь! Даже если в крепости заметят отсутствие пленных, что люди Фон Бергова сделают против конного отряда? Дядюшка не поскупился на сопровождение: не городская стража, а тренированные воины-наемники, уж они-то сумеют защитить Яна, увезти его в безопасность! Как бы ни мечталось Индро утащить панича в Чёртово место, сейчас Ян не в том состоянии, чтоб жить в крошечной комнатёнке в окружении головорезов. Ратборж звучит надёжно и безопасно. Богута, опять же, приглядит за Птачеком, может, сумеет помочь как-то: поди, слуге господа виднее, как с такими штуками, как недуги душевные, следует справляться. Индро смотрит вслед уезжающему паничу и Брабанту, что вызвался сопроводить своего, как он сказал, милого друга, и с очень большим опозданием понимает, на что успел согласиться впопыхах. Сигизмунд. Совет. Шпионаж. Ох, святой Боже! Ему надо это запить! Индро поворачивает к Чертовому месту — нужно поспать, подумать. Обсудить с Жижкой и Чертом. Может, они что посоветуют, ну кроме как нарядиться в дамское платье и под видом служанки просочиться на это сборище знатных и торговых людей. Что советов внятных он не получит, становится ясно с порога: в комнате, которую выделили для Индро, дрыхнет Черт! То ли пьяный, то ли очень пьяный, валяется на кровати, почему-то наряженный в красную вышитую рубаху, и волосы его, жёсткие и похожие на сухую траву, заплетены в множество тонких косичек, а щёки и губы окрашены в алый ягодным соком. На дальней кровати, прикрытое тонким одеялом, лежит огородное пугало — горшок, изображающий голову, покоится на подушке: на той стороне, что обращена ко входящим, намалёвана сажей страшная зубастая рожа. Индро моргает. Раз, другой, третий. Но картина не меняется. Он очень осторожно закрывает дверь и шагает к комнате Жижки: ну логично же — если Черт здесь, значит, его койка свободна. Запертый замок поддаётся легко, Индржих заходит и тут же вылетает наружу, сопровождаемый нецензурной бранью и пожеланием возлюбить козу. Он бежит вниз по лестнице и выдыхает, только укрывшись в купальне. Хихикает нервно и, краснея ушами, вспоминает: разворошенная кровать, лежащий на спине Жижка и оседлавшая его бёдра Славка. Дурацкую мысль, что без своих унылых тусклых платьев она оказалась гибкой, изящной и в целом очень... вдохновляющей, Индро гонит прочь. Ох, судьба его тяжкая, да доля сиротская — чем так провинился раб Божий Индржих, что вынужден раз за разом наблюдать своего командира в настолько неподобающем виде?! Нет, в целом, в целом это очень познавательно. И даже не слишком отвратительно. Но если той ночью в Небакове его вряд ли заметили, то тут Жижка успел скинуть с себя смущённо пискнувшую Славку и с руганью швырнул в Индро подушкой. Был бы под рукой кинжал, поди, и его бы не постеснялся метнуть. Индро смеётся и думает, что неправ был: надо было Яна в этот приют скорбных разумом тащить. Мигом бы панич излечился от тоски и хандры. Таверна понемногу просыпается, слышно, как Комар трещит по-польски, как щебечет что-то Иржик, хлопают двери, Черт сипло орёт: «Власта! Это твои опять проделки?!» Индро чувствует себя наконец-то вернувшимся на своё место, словно после долгой дороги увидел огни в родной избе. И неважно совсем, что вместо чистого, пахнущего свежим хлебом и стиркой дома — воняющая пивом и кровью, Богом забытая таверна. Главное же — люди, шумные, пьяные, пакостливые и смешные, ставшие за эти недели почти семьёй. — О, Индро вернувшись! — Янош садится рядом с ним за стол, который мыльщицы установили под навесом в купальнях. — А у меня колбаса дозревши. Желаешь попробовать? Он тянется куда-то вниз, словно собирается штаны снять, Индро шарахается в сторону и падает с лавки.