Выжившие, что пишут историю

Эрик плохо помнил жизнь до Иштвана. Даже родителей. Слишком мал был, чтобы хоть что-то осталось в памяти. От матери остались только истаявшие туманом обрывки: зелёное платье, тёплые руки и запах, острый и травянистый. А от отца и того меньше — сиплый низкий голос да колючие поцелуи. Когда война пришла в Оломуц, Эрику было пять. Мальчишка на побегушках, подпасок. Он в тот день и выжил-то потому, что, потеряв корову, рыдал на окраине леса — идти под темноту деревьев было страшно, а вернуться в деревню с неполным стадом — невозможно. Его нашёл Иштван. Потом говорил, что это был знак свыше, что его словно что-то вело именно к этому полю. Врал наверняка. За те пятнадцать лет, что Эрик мотался с ним по Венгрии, Австрии и Богемии, история чудесного спасения и случайного убийства менялась не меньше пяти раз. Могла бы и больше, но Эрик перестал спрашивать. Отболело. Хотя Иштвану, конечно, хотелось, чтоб это ранило, как в первый раз. Он вообще любил это — заманить, как глупого щенка на лакомство, а потом пнуть. И смотреть, как корчится его воспитанник, пытается примирить реальность с новыми фактами. Эрик не врал себе: то, что связывало его с паном Тотом, не было ни дружбой, ни любовью ребёнка к отцу, ни даже извращённой тягой мужчины к мужчине. Иштвану нужен был пёс — верный только ему, любящий его одного, готовый по приказу хозяина загрызть даже собственного щенка. И Эрик им был. Потому что ничего другого не умел и не знал. Поначалу видел в Иштване единственную защиту и взрослого, готового о нём позаботиться. Потом — понимающего и такого снисходительного к шалостям почти друга. А в последние годы — внимательного и рачительного пана, что из своего подопечного растит великого воина. Он любил Иштвана. Вначале болезненно-нежно, как всякий ребёнок любит родителя или его замену. Пан Тот кормил его с рук, наряжал как принца, сказки рассказывал и напоминал при любом удобном случае, что это он, такой внимательный и заботливый, убил и мать и отца Эрика. Словно удовольствие получал от тех истерик, что приключались с подопечным поначалу от этих откровенных признаний. А может, ему нравилось смотреть, как ненависть и отчаяние сменяются глухой пустотой и равнодушием. Теперь уже и не спросить. Никакая боль не длится вечно. Годам к семнадцати Эрик к информации о смерти родителей относился примерно как к указателям путевым. Слушал, сверялся и забывал. Верил, дурак, что ничем его больше не пронять. А потом встретил девчонку — обычную городскую. Они тогда осели в Вене, и Иштван вёл жизнь праздную и ленивую, шпионя для Сигизмунда. Эрик тренировался да шлялся по городу, и у одной из лавок увидел её — дочку торговца тканями. Он даже имени её не знал — боялся подойти. Девчонка была смешливая, кудрявая, как барашек, и огненно-рыжая. Эрик дышать забывал, когда видел её. Знал бы, к чему это приведёт, глаза бы себе выколол. Иштван заметил, конечно: он не был ни дураком, ни слепцом. Сначала подшучивал беззлобно, о юной любви распинался, потом хвалил вкус — дескать, хороша барышня, спору нет, жаль, что замужем наверняка. Эрик не вслушивался особо: ну замужем и замужем. Он же так, смотрит только. Следовало догадаться, что это не может хорошо закончиться. Но Иштван пихал его в спину — насмешничал над трусостью, и Эрик подошёл познакомиться. Владе, как представилась пани, было аж двадцать. На Эрика она смотрела как на младшего брата и неловкие его ухаживания принимала со снисходительной улыбкой. Но не гнала и не издевалась. Честно сказала, что просватана уже и свадьба осенью. Эрик не ревновал: она о будущем муже рассказывала так мягко и нежно — видно было, что по приязни сговорили, не за приданое. Ему достаточно было, что она позволяла за собой корзину с рынка носить и волосы ему трепала изредка. Накануне свадьбы Владу убили. Кто и зачем — выяснить не удалось. Она просто вышла из дома, но до торговых рядов так и не добралась. Тело обнаружила стража на задворках, в трущобах. Владе перерезали горло и просто бросили там, в грязи, истекать кровью. Эрик метался по городу в поисках преступника, трижды ввязался в драку со стражей и один раз — с женихом Влады, но ничего так и не выяснил. Иштван сочувствовал ему, ободрял, утешал, из Вены увёз. А когда Эрик уже стал приходить в себя, пан Тот начал вести пространные разговоры о судьбе, о потерях, о предназначенных друг другу одиночествах. О Гавейне и Ланселоте. О любви сквозь времена, которой ни одна женщина не помешает. Тогда Эрик в первый раз подумал о том, что Иштван не в себе. А окончательно в этом убедился после признания пана Тота в том, что Владу по его приказу убили. Дескать, сбивала она Эрика с пути истинного. Он рассказывал об этом с той же затаённой гордостью, как раньше говорил об убийстве родителей. Смотрел пристально, словно надеялся на слёзы или злость. И всё журчал ласково и мягко: «Ты же понимаешь, что это всё ради тебя, что это твоя вина, я просто хочу для тебя лучшего будущего». Эрик понял: ничего своего, кроме меча и рубахи, ему иметь не положено. Иштван хотел быть его жизнью, его прошлым и будущим. И ради этого не остановился бы ни перед чем. И Эрик смирился, как раньше. Как делал всю жизнь. И следующую пару лет был очень хорошим мальчиком. Пан Тот нарадоваться не мог — хвалил чуть ли не за то, что Эрик по утрам башмаки со шляпой не путает. А потом была Скалица: погром и пожарище, сбежавший пан Радциг и его бастард, лезущий под ноги, как кот, выпрашивающий жратву. Эрик старался, правда старался быть равнодушным, спокойным, послушным. Но впервые за пятнадцать лет видел сны: мать, укоризненно молчащую и качающую головой; отца, что отворачивался, ссутулив спину; Владу, отбрасывающую протянутую ей руку. Скалица сломала ту, как казалось Эрику, надёжную стену, что он соорудил между собой прошлым и тем, кем он стал. Камни расползались, шатались и через трещины порывалась одна только мысль - убить. Уничтожить, стереть, забыть. Перерезать глотку Иштвану и утопиться после самому. Потому что, как жить без пана Тота, Эрик не представлял, но и продолжать жить при нём не мог. Когда он узнал, что Радцигов ублюдок его обокрал — опередил, осиротил, — в голове помутилось. Эрик в ярости рубил мечом не глядя и только от резкого скулящего звука в себя пришёл. Отвращение, как похмелье, волной накатило. Он рванулся из крепости, долго блевал, укрывшись в перелеске, и рыдал там же, просто рухнув на землю. Жить было незачем — ни мести, ни справедливости, ни свободы. Иштвана не стало, но ничего не поменялось! Эрик по-прежнему стоял один в стылом «ничто», окружённый туманом прошлого и будущего. Он уехал в лагерь наёмников. Пил до отключки, тошнил под забором, мылся, дрался до полусмерти и снова пил. А потом его выперли, велев не возвращаться, пока не оклемается. Наверное, не стоило так сильно лупцевать того сотника. Он ехал чёрт его знает куда, а приехал в деревню. Судя по обилию народа и музыке, разносящейся по окрестностям, там либо хоронили особо неприятного старосту, либо была ярмарка. Эрик собирался проехать мимо, правда собирался. А потом увидел её. Сначала подумал: опять сон и миражи. А подъехав ближе, выдохнул с облегчением. От Влады в незнакомке разве что бесноватые кудряшки были. И рост не тот, и возраст не подходящий. Она рыдала как по покойнику и Эрик не удержался, остановился просто спросить, предложить помощь. Сам не понял как оказался сидящим на сырой траве в обнимку с дрожащей от слез и усталости девчонкой. Слушал историю почти своей жизни, и думал, что удивительная эта штука — судьба. Может, Иштван так же когда-то, наткнувшись на плачущего в поле мальчишку, вспоминал что-то своё, какую-то только его историю. В которую он так хотел встроить Эрика, не обращая внимания ни на жертвы, ни на расходы. — Меня Властой зовут, а вас? — девчонка успокоившись и вытерев нос рукавом поднялась на ноги — пойдёмте уж, нечего на земле то сидеть. Застудите все рыцарство себе. В первый момент хотелось привычно шарахнуться от протянутой ладони — в голове церковным колоколом билось: нельзя, опасно, оставь! А потом он понял — можно. Пойти в деревню и выпить пива, поговорить с кем-то, кроме наёмников, купить не оружие или броню, а творожник. С девушкой потанцевать. Больше некому было отнимать у него будущее. Правда, и свалить, в случае чего, свои провалы — не на кого. — Вы слишком много думаете, пан рыцарь, поэтому танцы и не выходят, — у Власты улыбка, как летний полдень. — Меня нужно поднять и повернуться. Как вон та пара делает. Понятно? Толпа лениво шумела, его толкали, извинялись, снова толкали. Эрик кружил смеющуюся Власту на площади перед таверной и впервые за последние дни не слышал шелестящего в ушах шёпота Иштвана.