Выжившие, что пишут историю

— Ну, Ягнёночек, ну не злись! — Чёрт делает знак Иржику, и тот спешно прячется за амбар. — Ну откуда мне было знать, что ты подслушиваешь? — Ах, вы так заговорили?! — Власта, встрепанная и покрасневшая, кидает в сторону их убежища огрызком яблока. — А что бы вы делали, коли не отыгрались бы?! Гинек вздыхает и осторожно выглядывает из-за угла дома. Очередной огрызок пролетает мимо уха, и он прячется обратно. Не то чтобы он и вправду боялся гнева Власты или чувствовал себя неправым, но то, что девчонка перестала вздыхать и рыдать — это чудо! Они в Мышковицах третий день, и если так пойдёт, к концу недели будет у них снова прежний Ягнёночек: в меру злобный, без меры смешливый и жизнерадостный. Он прислушивается, но она то ли выдохлась, то ли очередное яблоко грызёт. Чёрт снова высовывается для рекогносцировки, но двор пуст. Куда эта фурия подевалась? — Вы бессовестный вовсе, пан, — Власта, судя по голосу, стоит прямо за его спиной. — Пошто Иржика на кон поставили? — Ну это шутка была! Шутка! — Чёрт оборачивается и поднимает ладони. — Сроду бы я не отдал его. Даже если б проиграл. Но я же не проиграл! Ягнёночек вздыхает тяжело и явно собирается снова затосковать, но с главной улицы уже доносятся звуки лютни и восторженные крики Иржика: «Танцы! Танцы!» Власта бросается за братом, и Гинек идёт следом. На берегу небольшого пруда стоят лотки, и кажется, нет той диковины, что нельзя было бы купить здесь: наряды, оружие, еда. Толпы местных и приезжих таскаются вдоль торговых рядов, и Чёрт готов поклясться — там мелькнуло очень знакомое лицо со шрамом. Но беспокоить Жижку и отвлекать от явно очередной попытки взятия «аптекарской крепости» он не будет. Очень жить охота, так что в пекло. Чем ближе к таверне, тем громче музыка — там расставлены собранные со всей деревни столы. На одном из них отплясывают два раскрашенных придурка, поют песню про... Да Матерь Божья, даже тут поют про Индро! Гинек вздыхает, садится за один из столов и просит подать пива, сухарей да колбасы. Иржик находит его каким-то почти собачьим чутьём и забирается на колени, прижимаясь и пачкая бригантину ягодным соком. Откуда он малину-то взял? — Это тебе! — липкая ладошка бьёт Чёрта по носу, он морщится и ворчит. — Открывай рот! Гинек послушно размыкает губы и получает в награду полную горсть кислых ягод. — Вкусно, да? — Иржик подпрыгивает, отбивая своим упитанным задом Чёрту все ноги. — И даже без клопа! Я его спас! От судорожного кашля малина почти идёт у Гинека носом, но он вспоминает всё, что приходилось когда-то есть в осадах, в походах и тюрьмах, и мужественно проглатывает «обесклопленную» ягоду. Власта в таверну идти не решается. Она ужасно устала делать вид, что всё хорошо, а от искусственной улыбки уже лицо болит. Она выходит за околицу. Звуки ярмарки стихают, но всё ещё долетают до неё слабым эхом. Тени становятся гуще, за соседним лесом уже видны огни военного лагеря, и одинокая фигура всадника, медленно едущего к деревне, кажется больше миражом, чем живым человеком. Но когда рыцарь — а, судя по доспехам, это никак не крестьянин — подъезжает ближе, оказывается, что он вполне материальный. Во всяком случае, конь его сопит как настоящий и пахнет вполне себе по-конски. Власта смотрит не на путешественника, скорее мимо него, на пустую дорогу. Искушение просто сбежать, идти, пока держат ноги, а после упасть в траву и «не быть» — невероятное. — Пани наскучили гулянья? — всадник спешивается перед воротами и берёт лошадь под уздцы. — Неужели настолько унылая ярмарка? Власта смотрит на незнакомца, не слишком понимая его вопрос. Она настолько погрузилась в свои горестные мысли, что не сразу даже видит его лицо. Всё плывёт от слёз. — Ну и чего ты ревёшь? Пряник невкусный был? — рыцарь снимает шлем и заглядывает ей в лицо. — Или обидел кто? Если второе, так тебе повезло — я как раз в настроении морды бить. Власта шмыгает носом раз, другой, а потом позорно ревёт и плюхается прямо на траву. У незнакомца лицо делается растерянным. Он садится напротив и неловко бормочет какую-то ерунду, пытаясь успокоить рыдающую девчонку. — Ну чего ты, Господи... Пойдём, отведу домой тебя! Родители, поди, с ног сбились, ищут. — Нету у меня дома, — Власта икает. — И родителей нету! Никого у меня нет, кроме Иржика. Мы теперь сиро-о-о-оты! От её горестного воя рыцарь роняет шлем и, то ли в попытке заткнуть Власте рот, то ли просто от неожиданности, обнимает её, прижимая лицом к плечу. Она скулит и зачем-то говорит и говорит: про горящую Скалицу, что до сих пор снится ночами; про половцев — таких страшных и таких добрых; про Ратае и стражников, которые ничем не лучше наёмников; про такого красивого и совсем чужого ей Лешека. Они сидят обнявшись, как старые друзья, и незнакомец так правильно молчит — не пытается ни утешить, ни подшутить. Просто похлопывает её по спине и вздыхает. — Простите, пан, — Власта снова икает. — Спасибо, что выслушали. — Я не пан, — рыцарь разжимает руки и улыбается ей так, словно совсем не уверен, как это делается. — Просто воин. Тебя куда проводить-то? Может, в таверну? Ты же не одна приехала? Спутники твои где? — В таверну, да, — Власта кивает. — Там Иржик и пан Гинек. Но я ещё немножко посижу. Они если увидят, что я плакала — расстроятся. — Ну, я с тобой тогда побуду. Не дело это — барышне одной ночью на дороге торчать. Времена неспокойные, лихих людей полно. Они сидят на остывающей земле, молча, плечом к плечу. И так же молча рыцарь протягивает Власте бурдюк. Вино в нём кислое, совсем лёгкое: отдаёт зелёными яблоками, щавелем и немного щиплет язык. Из деревни доносится запах печёного мяса, долетают обрывки песен и отголоски девичьего смеха. Власта с тоской думает, что сама она уже так никогда не сможет смеяться — беззаботно и звонко. Слёзы снова наворачиваются на глаза, и губы дрожат. — Знаешь, мои родители тоже погибли. Давно. А тот, кто меня вырастил... он учил, что нет такого горя, которое невозможно было бы пережить, — рыцарь вздыхает с тоской и стягивает перчатки. — Врал, конечно. Есть они, беды такие, когда только и остаётся, что в петлю лезть. Но мне кажется, это не совсем твой случай будет. Власта вскидывается возмущённо: все так и норовят обесценить её страдания! Но в серых глазах незнакомца такая тоска и отчаяние, что спорить не хочется. — Он умер, да? Тот, кто вас вырастил? — она возвращает бурдюк. Рыцарь кивает, и теперь уже Власта обнимает его в жалкой попытке утешить. — Но вы же не собираетесь? В петлю? Это грех! — ей сама мысль о самоубийстве кажется кощунством. — Вы лучше живите. Долго и счастливо. И детей заведите! Можно их в честь умерших назвать, чтоб память жила. Только жену спросите обязательно, это не дело, если вы без её спроса дитя поименуете! А ещё... Она замирает от тихого смешка. Незнакомец хихикает, как девчонка, спрятав лицо в ладонях, а потом рыдает туда же. Сбиваясь со слёз на нервные смешки, ворчит, что она всю жизнь ему распланировала, может, ещё и жену уже нашла. Но не со злостью, а с весёлым удивлением. Власта встаёт решительно, отряхивает подол и хватает рыцаря за руку. Ей всё ещё ужасно грустно, но ему-то, похоже, совсем худо. — Ну довольно, поплакали и будет. Меня вон Иржик ждёт, да и вас, поди, какая дева в деревне дожидается, — она тянет и дёргает, вынуждая идти за собой. — Выпьете сейчас с ней, потанцуете, да не так станет тоскливо. Меня, кстати, Властой звать. А вас как? — Ну, какая девица, придумаешь тоже. А танцевать я сроду не умел, — рыцарь сжимает её ладонь осторожно. — Но с тобой готов попробовать. Меня зовут Эрик. Власта кивает — красивое имя, светлое, ему подходит — и ведёт рыцаря печального образа в сторону таверны.