Выжившие, что пишут историю

Шмуэль меланхолично тянет пиво, глядя на lustiges Kind, что пускает в лохани, стоящей в углу, криво выструганную лодочку. В таверне привычно шумно, душно, пахнет кислым вином и сладкими пирогами. Люди приходят и уходят, хлопает дверь, кто-то яростно спорит о цене на ткань. Нет ни минуты покоя или тишины. Но это дело привычное: им столько раз приходилось срываться с места — бежать от погромов, сплетен, угроз. Шмуэль и не представляет, как это — осесть где-то в тихом маленьком доме. Не сидеть на тюках, готовясь в любой момент рвануть с места со всем нажитым добром или без него. Не отслеживать каждый косой взгляд, случайное слово, брошенное в спину гнилое яблоко. От чужих — за то, что иудей, от своих — за то, что полукровка. Шмуэль нигде и никогда не чувствовал себя в безопасности; он начал понимать это, только пообщавшись с Индро. Тот вообще имел удивительную способность переворачивать привычный мир с ног на голову. Как он бросился тогда на защиту Сары — совершенно незнакомой ему женщины. Шмуэлю до сих пор так стыдно перед матерью: он винил её. Вслед за дедом винил и в связи с иноверцем, и в рождении от того ребёнка, и даже в том, что все попытки Йехуды выдать её потом замуж Сара пресекала твёрдо. Сможет ли мама когда-нибудь простить его? За то, что не только отец, но и сын укоряли в том, над чем она была не властна. В том, что хоть кроху свободы она хотела заполучить. — Опять грустишь, Шму-Шму? — Славка садится рядом и треплет его по волосам. — Всё вздыхаешь по прекрасной рыжей пани? Шмуэль возмущённо вскидывается и открывает было рот для жаркой отповеди, но, не произнеся ни слова, просто кивает. Пусть лучше о неудачах любовных Славка его пытает, чем узнает, какой он был отвратительный сын все эти годы. Хотя она, конечно, не станет ругаться, пожурит разве что мягко, что не стоит жалеть о невозможном, да обнимет утешительно. Он до сих пор не может привыкнуть к тому, что Славка — не призрак, не видение и не сон. Когда Индро попросил присмотреть за троицей гоев, это было как плевок в кашу! Шмуэль ругался и укорял брата в глупости, но тот настаивал. Твердил про детей, сожжённую деревню и сочувствие. Но сдался Шмуэль на имени. Индржих сказал «Славка», и в памяти всплыла Прага, пожар, погром и тонкие руки, что пихают его между домами. Конечно, это не могла быть та же самая ученица аптекаря, что таскалась с ним по узким улочкам Праги. Та наверняка давно покоится где-то на кладбище. Но ради детских воспоминаний Шмуэль согласился. И, увидев в воротах квартала почти не поменявшуюся свою спасительницу, онемел. А уж как радовалась Сара! Она рыдала и смеялась, обнимая Славку. Спрашивала то о жизни после Праги, то про польского охламона — Лешека, сама рассказывала невпопад о побеге, жизни в Колине и переезде в Кутна-Гору. А потом осторожно порадовалась наличию у Славки детей, не рискуя спрашивать про мужа. Впрочем, и про детей, похоже, не следовало: эти двое, что за спиной ее прятались, оказались подобрыши, сироты из разрушенной Скалицы. А про родных детей Славка, хоть и сказала, что не было их, но в лице поменялась так, что продолжать расспросы Сара не стала. — Опять тоскуешь? — Власта плюхается на лавку с другой стороны, и они со Славкой, словно в клещи, его зажимают. — А нет бы взять меч да... — Да что? Зарезаться? — Шмуэль толкает наглую девицу бедром. — Ты kleiner Räuber всегда проблемы решаешь дракой? Власта кивает решительно. Ну, в ней-то он ни минуты не сомневался, ещё когда в первый же вечер она кувшин с брагой о голову загулявшего Мойши расколотила. Девчонка вид имеет ангельский, а характер — чисто у кота подвального. Её хлебом не корми, дай только ввязаться в какую свару да склоку. — А если противник сильнее? Тоже полезешь с тумаками? — Шмуэль щипает Власту за бок. Та взвизгивает и смотрит возмущённо, словно он глупость сморозил. — А если противник сильнее, я ему в сапоги репей суну, а в пиво крушины налью — для облегчения кишечного. Посмотрим, как он с испачканными портками драться будет. Власта задирает нос, презрительно фыркает и, забрав отважного мореплавателя Иржика, уходит вниз. Она внезапно полюбила болтать с Иоанном. И что удивительно, Лихтенштейн с удовольствием проводит время с простолюдинкой, еле-еле умеющей читать. Помогает ей сочинять послания какому-то «пану Гинеку», учит рисовать углём и складывать рифмованные слова в строчки. А Иржику, для грамоты слишком юному, Лихтенштейн мастерит смешных птичек из бумаги. Ими усыпана теперь вся таверна. А ещё Иоанн умудряется с совершенно серьёзным видом обсуждать с Властой матримониальные её планы. Рисует какие-то схемы, объясняет, кто кому родня и почему иудеи на католиках не женятся. Сначала Шмуэль напрягся, первый раз застав их за такой беседой, потом утешился тем, что был признан негодным для брака по причине легкомыслия, юности и усов. Он тогда от счастья почти парил над полом: было у него такое гнетущее чувство, что, сочти Власта его подходящей партией, не спасла бы его ни иная вера, ни волосы под носом, ни так осуждаемая Властой молодость. Но радость продлилась недолго. Он уловил в одном из обсуждений имя матери, расспросил заговорщиков, к которым присоединился в тот вечер Индржих, и впал в ярость. Орал, что не позволит Сарой, как мешком с мукой, торговать, что от этих мудаков-католиков только беды одни, что этот их хваленый пан Радциг бросил сына, и никак не может быть образцом отца и мужа. Индро от этих слов побледнел и, сжав кулаки, рыкнул, что если так рассуждать, то и Мартин был говно-человек. Шмуэль заорал, что да, таким он и был. И получил по голове, судя по ощущениям, наковальней. Пришёл в себя, лёжа на полу, в луже воды: с одной стороны, если повернуть голову направо, виднелись обтянутые зелёным подолом платья худые коленки Власты, а с другой расположились вышарканные на носках индровские сапоги. Власта причитала о тупых силачах и, в такт своим словам, шлёпала Шмуэля мокрой тряпкой по лбу, а Индро бубнил, что надо пустить кровь или поставить пиявку, и неловко переминался с ноги на ногу. — Так что... — голос Славки прерывает воспоминания. — Ты поедешь? С дедом? Шмуэль кивает. Это внезапное предложение — сопроводить его в Ратборж — Йехуда сделал вчера. Мялся неловко, смотрел куда-то вниз и в сторону. А потом, словно собравшись с духом, взглянул внуку прямо в глаза и заявил, что тому следует вникать в дела общины и понимать, кому и за что они платят. Готовиться стать преемником. Шмуэль растерялся настолько, что попросил времени на раздумья. Но отъезд назначен на завтрашнее утро, и тянуть дальше нежелательно. Он поедет в Ратборж, внесёт свой вклад в войну с Сигизмундом и, может быть, заслужит, наконец, уважение кутнагорской общины и собственного деда.