Выжившие, что пишут историю

Белое вино слева, красное справа. Или нет? Белое справа. Красное слева. Белое... — Эй, парень, чего ты там шепчешь?! А неважно, налей-ка мне токайского! — один из сидящих за столом городских мастеров окликает Индржиха. Тот покорно хватает кувшин и, втянув голову в плечи, идёт к страждущему. На их общее счастье, вино оказывается нужным, и глава гильдии портных одобрительно кивает. Вся эта идея с проникновением в стан врага — она, конечно, гениальная. Но Жижка как-то подзабыл, или вовсе не думал о том, что не все из подчинённых обучены высокому искусству услужения. Похоже, привычно делил стаю на бандитов и приличных, а приличных равнял по себе. А может, он в своём шляхетском природном высокомерии даже подумать не мог, что некоторым простолюдинам при виде знати не кланяться хочется, а плеваться да кулаки сжимать. Испортил Птачек Индржиху всю жизнь попустительством своим и потаканием. Как не умел Индро, ещё со Скалицы, спину гнуть перед панами, так и не научился. Угрозы плетей да колодок его не пугали, ругань он привычно пропускал мимо ушей, а то, что пану своему можно в ухо дать и живым уйти, и вовсе последних крох благоразумия его лишило. До сегодняшнего дня Индржих об этом не задумывался, а сейчас ясно видит — негодный он слуга. Места своего не знает, страха Божьего не имеет. Имеет только желание рожи эти наглые подправить, чтоб не скалились так глумливо, за спиной обсуждая стати нового виночерпия, да заслуги, которыми он себе путь к этой должности проложил. И добро бы дамы, так нет же! Мужики, ай какие мужики — старики! Губами причмокивают да норовят ущипнуть за жопу проходящего мимо них с кувшином Индржиха. Развратники! Вот и сейчас, на очередном обходе, глава гильдии сапожников смотрит томно и, как он думает, соблазнительно, облизывает губы. Приглашает зайти вечером — посмотреть, какую роскошную телячью кожу ему доставили из Генуи. Индро округляет глаза, смущённо краснеет и поспешно отступает в свой безопасный угол — там и к вину поближе, и от советников городских подальше. Особенно от этого Адама, что на выпивку смотрит с такой жадностью, словно это вода речная, а сам он — рыба. И хотя каждый раз на свою просьбу он слышит «мне запрещено», это не останавливает его от бесконечных взмахов руками и призывов виночерпия. А ещё Индржих абсолютно уверен — Адам тайком пьёт из кубков соседей по столу, стоит тем отвлечься. Вообще советники бесят изрядно: то им перчатки, то кубок, то жопы у ангелов сосчитать. Прям хочется, как Шмуэль, послать всех скопом и каждого по отдельности в крестовый поход. И чтоб без Гроба Господня да сарацинских диковин не возвращались! Индржих вдыхает через нос долго, глубоко, словно надувается воздухом, и так же длинно выдыхает. Прикрывает на миг глаза и представляет дивную картину — как он возлежит на столе, что для Сигизмунда поставлен, в нарядном камзоле и вышитых туфлях. Вавак и Адам, обёрнутые в простыни, обмахивают его веерами, а Плюмель и Розенталь чистят яблоки и, почтительно склонившись, уговаривают его съесть хоть кусочек. Индро встряхивает головой и понимает, что читать вчера с Розой книгу о нравах богопротивных иноверцев было, хоть и познавательно, но не слишком разумно. Все эти описания пиров, диковинных яств и обычаев — невероятно интересно и в той же степени неприлично. Чего только стоит эта их затея с многоженством и наложницами. Автор книги так ярко живописал непотребные развлечения в виде танцев, что всю ночь Индржиху снился Ян Птачек, отплясывающий на роскошном вышитом ковре нечто завораживающе тягучее. Во сне панич был обряжен только в ряды бус, браслетов и пару шарфов, которыми взмахивал, как бабочка крыльями. И вот сейчас, стоит сомкнуть веки, и воображаемые советники расступаются, мелко кланяясь, а из-за их спин выступает Ян. Он золотистый и розовый, подсвеченный со спины тёплым закатным солнцем, сияющий, слепящий, оглушающий. У него на шее, запястьях, бёдрах и щиколотках намотаны унизанные колокольчиками бусы, и тихий перезвон сопровождает каждое его движение. Индро чувствует, что брэ становятся всё теснее, и усилием воли изгоняет похабно извивающегося панича из головы. И вовремя. Двери в зал совета распахиваются, и тот, по чьей вине погибла Скалица, тот, чьи наёмники жгли Прибыславицу и безымянную деревню Катерины, зло во плоти, входит в зал. Кровавый тиран и рыжая сволочь. Король Венгрии. Сигизмунд. Разве он не должен быть выше ростом? Индржих чувствует боль в руках и опускает взгляд: из-под судорожно сжатых пальцев выступает кровь. Он сжал латунную вилку, найденную в часовне, с такой силой, что порезал себе ладонь. Хочется перехватить железяку поудобнее и всадить в бледную шею, виднеющуюся в вороте богато расшитого камзола. Рвать в клочья уже не металлом, просто руками терзать. От шума крови в ушах гомон и ворчание совета отходят на второй план, и Индржих не сразу понимает, что главы гильдий ушли. А лысый гад с усами, как его там... Маркварт, просит вина себе и королю. — Тебе не стоит нас бояться, мальчик. Только не тебе. Мы милостивы, — голос у Сигизмунда, как пояс шёлковый, вышитый золотом и бисером. Гладкий, тяжёлый, обвивающий, а чуть надавит — задушит. На негнущихся ногах Индро подходит к столу и наливает вино, жалея, что никакой отравы у Власты не взял. Славка не помогла бы — для той любая жизнь священна. А Ягнёночек — правильная девица, понимает, что тех, кто сильнее, надо не в честном бою брать, а так, как удобнее будет. Главное — победа, а уж каким путем она добыта — вторично. Удивительно даже, что при таком одинаковом видении жизни и войны она с Жижкой не ладит. Мысли в голове ненужные какие-то: о Шмуэле и Розе, о Радциге, о маме. Индржих шагает, словно в беспамятстве, меняет кувшины, кланяется. Слушает внимательно и запоминает: нападение на крепость, штурм еврейского квартала, серебро в монетном дворе. Считает в уме до двух десятков, а потом обратно. О чём угодно думает, только не о том, как легко было бы в глаз — этот внимательный, зеленовато-карий глаз, обрамлённый тёмными ресницами, — воткнуть зубцы вилки. Давить, нажимать на рукоять, пока не затихнет бьющееся в судорогах тело и не стихнут крики. А потом просто дождаться охраны и сдохнуть — нечем ему будет отбиться. Но зато скольких он спасёт: таких, как Катерина, Власта, Иржик, да даже таких, как он сам! — Мы благодарим тебя, юноша, — Сигизмунд машет рукой, словно муху отгоняет. Индро кланяется очередной раз и выходит из зала. Идёт неспешно, важно, и только выйдя во двор и стянув с себя наряд виночерпия, бросается к Сивке. Нужно предупредить людей в Ратборже и Яна! Он натягивает поводья и замирает. Но квартал, Шмуэль... Господи. Как выбрать-то?! Он вдыхает резко и, распугивая горожан, мчится к воротам. Ратборж. Первым делом Ратборж, после они со стаей смогут помочь Шмуэлю. Он мчится прочь от города, старательно отгоняя грызущую мысль, что он только что поменял едва найденного почти брата и целый квартал людей на одного только панича. И если они не успеют, если погибнут Сара, Славка и Власта... Индро зажмуривается и врёт сам себе, что глаза слезятся от встречного ветра. Только от него.