Выжившие, что пишут историю

Тогда в Ратборже они чуть не подрались все. Жижка орал на Индро, Черт орал на Индро, да даже Комар орал на Индро же. Один только Птачек пытался своего оруженосца спасти, но на очередной его обличающей отповеди явился Гануш и уволок племянника чуть ли не за ухо. Ян ушел, а Индро остался в окружении очень недовольных им душегубов. Претензия у всех была одна — он бросил Славку, Власту и Иржика. Его попытки объяснить, что никто не стал бы слушать иноверца в еврейском квартале, разбивались о ярость Гинека и отчаяние Жижки. Комар шипел что-то на польском и, отпихнув Индро плечом, побежал к конюшне. — Уймитесь все! — поставил точку в бессмысленном споре Йехуда. — Что сделано, то сделано. Я еду к своим людям. Можете отправиться со мной, а можете делать юноше голову дальше. — Ну Комар, вон, уже на полпути к Кутна-Горе, — Кубенка усмехнулся. — Думаю, никто не прочь развеяться. Прокатиться с ветерком, срубить пару десятков голов. Жижку перекосило, как девку при виде немытого члена. Он явно разрывался между желанием рвануть в город немедленно и необходимостью закончить дела и перезаключить договорённости с выжившими панами. Лихтенштейн лепетал что-то об ответственности, о том, что он поедет тоже, но меткий удар по темечку от подошедшего к нему со спины Радцига прекратил этот так толком и не начавшийся спор. — Я съезжу, — Гинек хлопнул Жижку по плечу. — От меня сейчас мало пользы будет. Дипломатия эта... Не моё, сам понимаешь. Тот кивнул с облегчением и ушел в крепость, старательно отгоняя мысли о том, что привязанности делают жизнь сложнее. Но он должен был остаться: есть в мире вещи бо́льшие, чем интерес к женщине. И сейчас на кону стояло будущее страны, а не только судьба отряда и личное счастье. Но как же не хотелось оплачивать это призрачное завтра жизнью Славки. Он стиснул кулаки и молился, чтоб Черт и Кубенка успели. Чтоб Комар не проебался в пути. Чтоб этот героический дурень — Индро — не подвёл их всех. Индро тоже был готов взывать к Господу и всем его святым. Ехать рядом с мрачным, как смерть, Гинеком ему не нравилось совершенно. И Яна опять бросить пришлось. А ещё никак не отпускала мысль, что он ошибся, страшно, непоправимо ошибся, и исправить это уже не получится. Любые попытки заговорить со Шмуэлем, Кубенкой или Чертом разбивались о гнетущее молчание и взгляды, острые, как кромка льда. — Они пойдут через ворота. Всегда так делают, — внезапно заговорил Кубенка. — У нас будет очень мало времени, и мы не сможем спасти всех. Но время вам выиграем. — Нам? — голос свой Индро нашёл не сразу. — А разве я... — Ты возьмёшь еврейчика и стрелой метнёшься за Ягнёночком, — Гинек сплюнул злобно. — И если ты облажаешься, можешь сразу на меч броситься. Понял? Индржих кивнул, не глядя на Черта. Что уж непонятного? Его разделают, как свиняку на Рождество. Либо Черт, либо Жижка. А может, дружно будут жилы тянуть, да ещё и Комара пригласят, для посильной помощи. — Вы зря наседаете на юношу. Он совершенно прав: никто не стал бы его слушать в квартале, — Йехуда попытался снять напряжение, но сделал только хуже. — Мне насрать на твой квартал и твоих людей, ребе, — Черт даже не обернулся. — Этот придурок припёр девок к вам и бросил. Бросил, зная о погроме! И ради чего?! Чтоб кинуться в крепость, полную вооружённых мужиков, и спасти свою золочёную курочку?! Шмуэль дёрнулся и посмотрел на Индро совершенно больными глазами. Он тоже не мог не думать о том, что, пусть и не по силам одному человеку спасти сотни, но Индржих мог бы увести Сару. Хотя бы её и своих приблуд вытащить из ловушки. — Я не... — Индро запнулся. — Я мог успеть только что-то одно! — Ага, и ты выбрал своего приятеля — взрослого воина, а не беззащитную бабу с двумя детьми. Мудила ты косорукий, — Черт плюнул на землю. — Просто заткнись и подстегни лошадь. До Кутна-Горы они чуть ли не летели. Комара так и не догнали; впрочем, оно, может, и к лучшему. Слушать нотации ещё и на польском Индро совершенно не хотел. В городе пришлось разделиться: Кубенка и Черт пошли катакомбами, а Индро и Шмуэль побежали по прямой к неприметной хибаре, что примыкала к еврейскому кварталу стеной. Предусмотрительный Шмуэль выломал когда-то пару досок, и сейчас их достаточно было пнуть чуть сильнее, чтобы пролезть в узкую щель и вывалиться к помойной яме на задворках. До таверны они мчались, выкрикивая: «Погром, пожар, все в укрытие!», но, выскочив из-за очередного поворота, поняли, что опоздали. Таверна горела, как и половина квартала; на пороге лежал труп незнакомца, а внутрь было не прорваться из-за слепящего жара. Шмуэль, причитая, потащил Индро дальше, к своему дому, и там, к невероятному облегчению, обнаружил Сару, рыдающую в компании Славки. Детей нигде не было; думать о них сейчас было слишком больно и страшно, и Индржих просто бежал за Шмуэлем, прикрывая женщин и отбивая от мародёров всех, кого только успевал. Они мчались по узким улицам, постепенно собирая за собой вереницу спасённых, и на очередном перекрёстке оказались прямо за спинами Кубенки, Черта и Комара. Те каким-то чудом ещё сдерживали жаждущую крови толпу, наверное, только за счёт того, что у той не было явного лидера. Мужики с вилами, острогами да топорами бестолково и беспорядочно подступали к троице мечников, а те, не пытаясь убивать, просто кромсали и рубили нападающих. Отгоняли, как свору диких псов. — Дайте нам немного времени, — прохрипел Шмуэль. — Нам нужно в синагогу, там подземный ход. Индро кивнул и встал рядом с Комаром. Тот выглядел хуже остальных: залитый кровью, злобно ощерившийся и прихрамывающий, он явно держался только на плещущейся в нём злости. Они стояли до конца и ещё немного. Держались даже тогда, когда один из мародёров камнем рассек Гинеку кожу на виске, а другой, более удачливый и смелый, пробил Кубенке бедро вилами. — Скорее! За мной! — Шмуэль подбежал и подхватил оседающего на землю Комара. Они отступали медленно, радуясь, что нет у горожан с собой ни луков, ни арбалетов, и перевалились через порог синагоги, почти падая на пол. Шмуэль опустил пудовый засов и торопливо пихнул их в сторону спуска в катакомбы. А сам, оставшись в одиночестве, печально обвёл взглядом стены, не вслушиваясь в крики за дверьми. Он, конечно, привык, что в любой момент нужно бежать и спасаться. Но от этого не легче, никогда не легче. Впрочем, кое-что ещё можно было сделать — оставить ублюдкам прощальный сюрприз. Шмуэль плеснул на пол горючим маслом, и брошенный факел превратил синагогу в гигантский жертвенный костёр. В темноту тайного хода он ступил не оглядываясь. Спустился по шаткой лестнице, чувствуя, как макушку опаляет жаром, и остановился, придерживаясь за сырую стену, что бы отдышаться. Внизу уже никого не было, конечно — дед увел всех к выходу возле каменоломен. Оттуда они двинутся в Колин, а дальше кто знает. Прага, Брно, Зноймо. Мир полон городов, и нигде не рады иудеям. Так какая разница, куда ехать? Шмуэль вздохнул, утирая непрошеные слёзы — от дыма, конечно, от чего же ещё? — и шагнул в сторону каменоломен. Звуки под землёй разносятся далеко, и горький детский плач он уловил где-то на середине пути. Знакомый звонкий голос причитал о Славке и потерях. Шмуэль двигался бесшумно — мало ли кто там и куда волочёт Иржика. Верить в чудесное спасение двоих насквозь мирных детей не получалось. Власта, конечно, девица бойкая и наглая. Но она не воин, не бродяжка, не постоянно ожидающая подвоха воровка. Мерцание факела он заметил в одном из боковых переходов и, свернув туда, сразу понял, что его предосторожности были не напрасны. Власта, встрепанная и испуганная, стояла, прикрывая брата спиной; рядом с ней в разорванном платье и какой-то тряпке поверх одна из служанок таверны — Эсфирь. Обе покрыты кровью, словно на бойне побывали. А перед ними стоял и шипел ругательства какой-то белесый гой. Шмуэль резко вздохнул, привычно провалившись в холодное бешенство, сделал длинный шаг вперёд и приставил кинжал к горлу обернувшегося рыцаря.