Выжившие, что пишут историю

— И этот поганец мне говорит, что не может жениться! Ты представляешь?! — Гануш бьёт по столу кулаком, попадает по краю тарелки и, чертыхаясь, вытряхивает из бороды кашу. — Слишком молод он и красив, стервец! Радциг хмыкает. Ну что панич свадьбе не рад — это понятно. Мало кому нравится, когда такие вещи без спроса решают. А с другой стороны, на что Птачек надеялся? Не так много сыщется в Богемии подходящих ему по возрасту и положению невест. Тем более, никто не гонит его под венец сию секунду. Погуляет пару месяцев, перебесится. — Тебе-то хорошо, — Гануш доливает вина в кружки. — Индро на ком угодно жениться может, от него не убудет. С бастарда меньше спросу. — Ну не начинай, а! — Радциг тоскливо вздыхает. — Я хотел Вацлава просить, чтоб наследником его признал. А теперь-то... Он вспоминает последний разговор с Анной. О наследниках, наследстве и родстве. Пани из Вальдштейна была умна, прагматична, красива. И, останься в живых, стала бы новой хозяйкой скалицкого замка. Не от страсти или любви, боже упаси. Ей были интересны рудники, а ему нужны были деньги на войну — всё честно. И так же честно Анна сказала, что идея о признании наследником ублюдка — плохая. Никто не станет говорить с ним на равных. Никто не отдаст за него дочь. Ни единой ошибки такому пану не простят и никогда не забудут ни детям, ни даже внукам их происхождения. Радциг тогда вспылил, а потом задумался. Он был воином, а не политиком. Интриги, тайны, заговоры — никогда его не привлекали. Нужен был совет кого-то, искушённого во вранье. И он пошёл к Лихтенштейну. Было обидно слушать, как мальчишка, немногим старше его сына, объясняет ему ровно то же, что говорила пани из Вальдштейна. Разве что слова выбирал тщательнее. Ну так можно понять: Анне-то не грозило ничего, кроме шлепка по заднице, а Лихтенштейну, снисходительно рассуждающему о месте бастардов в истории, очень хотелось подправить смазливую рожу. — Ты дурак? Радциг! Ну скажи, что ты пошутил?! — Гануш, поперхнувшись, хватает его за рукав. — Пацан у тебя молодец, конечно, да. Но... Слова нужные застревают, не выговариваются. Как объяснить-то?! Не оскорбив друга, но и не давая ложной надежды? — Ты же понимаешь, — очень осторожно выговаривает Гануш, — что не настолько знатен, чтобы... — Да знаю я! Знаю! Что всё моё положение — это благодаря тебе и Вацлаву! — Радциг отпихивает кружку, расплескивая вино. — Что денег у меня больше нет, а то, что имён моих родителей не спрашивают при знакомстве, так это только из уважения ко мне лично! — Не ори! — Гануш шлёпает по столу ладонью, хотя хочется отвесить оплеуху приятелю. — На кой хрен тебе это признание? Что ты собрался передавать по наследству? Руины? Долги? Меч?! — Имя! Возможности! Ты не знаешь! — Радциг горячится. — Откуда бы тебе, пану из Липы, знать, чего мне стоило тогда пробиться в тот отряд. Стать хотя бы рядом с вами всеми! Ты... — И сыну ты, конечно, хочешь того же самого, да? Чтоб спесивые сосунки смотрели не на умения его, а на длину родословной? — Я хочу ему счастья! — голос у Радцига дрожит от сдерживаемой злости. Он встаёт из-за стола и нервно меряет шагами комнату. — Ну так дай ему, курва мать, выбор! У меня его не было, у Яна нет! Ты свой сделал! Хера ли ты решаешь за сына?! — Гануш, не выдержав, тоже вскакивает и отпинывает стул. — Вот ты! Ты счастлив? Они стоят друг напротив друга, как два делящих территорию кота. — Да что ты вообще можешь понимать... — Радциг не успевает договорить: от дружеского подзатыльника лязгают зубы, и он, вспомнив молодость, отвешивает Ганушу ответную оплеуху. Они дерутся, как батраки за девку, сопят и ругаются сквозь сжатые зубы. Гануш, не выдержав, с воплем «курвин сын!» наваливается и роняет Радцига на пол, и драка приобретает вовсе идиотский вид. Слуги, прибежавшие на шум, с ужасом смотрят, как один пан осторожно и методично стукает другого затылком о деревянный настил, приговаривая: «Выбью дурь из тебя», но разнимать не рискуют. Радциг лягается и шипит: дал же бог друга-кабана. Одной своей тушей может насмерть задавить. — Успокоился? — Гануш устало сопит, очень надеясь на положительный ответ, потому что сидеть поверх приятеля с каждым мгновением всё неуютнее. Ещё пара мгновений — и Радциг начнёт понимать, что это не кинжал на поясе упирается ему в пах. — Или ещё поддать? — Успокоился, дай встать. Пузан! Гануш разжимает пальцы, с тоской думая о том, что слишком уж коротко Радциг стрижётся. Вот чуть длиннее бы, как в юности, и можно было бы притянуть за тонкие пряди ближе, прижаться губами к виску и вдохнуть острый и пряный запах травяного отвара, которым, стесняясь своей рыжины, Радциг промывает волосы. Спасибо, Господи, что дублет по последней моде прикрывает явно недружественный интерес Гануша. Но это всё равно ужасно неловко, и, судя по пятнам румянца на щеках Радцига, тот замечает и отсутствие кинжала, и то, как топорщится ткань на брэ. Он явно собирается что-то сказать, но в этот момент в зал вваливается пьяный Богута, выговаривающий кому-то, идущему позади, что тот стал скучным собутыльником. — Можно подумать, ты ей клятву какую давал! — священник ворчит и падает на лавку у стола. — Верность эта твоя, лебединая. Нахрена? Такие девы в купальне — святый боже! — А что, — Жижка, к которому, похоже, и обращался Богута, заходит следом, — нельзя без клятвы приличным мужиком быть? — Можно, но нахрена? Земной век короток, ждёт нас всех Царствие Небесное. Где все мы подобны будем ангелам! — Богута взмахивает рукой. — А ангелы, чтоб ты знал, — бесполые. И пиво их не берёт. Никаких тебе удовольствий, кроме арфы и облаков! Так зачем себя ограничивать? — О чём спор? — Гануш старательно не смотрит на Радцига и, подняв стул, снова устраивается за столом. — Пан Жижка умом тронулся. Собрался жениться на беженке вашей, прибыславицкой. Склоняет меня к освящению неравного союза, — священник говорит невнятно, побулькивая вином из кубка. Фыркает, расплескивая и одаривая брызгами собеседников. — Решил, понимаешь, остепениться и от похода к девкам отказывается. Такие таланты зарывает в землю! — Ты-то чего стенаешь, святоша? Можно подумать, я тебя потрахивал тайком, а сейчас отказываю, — Жижка лениво откидывается на спинку кресла. — Тебе же лучше, больше девок достанется. Или ты всё о моих усах грезишь? Так я тебя разочарую: ты, пень лысый, вовсе мне не люб. — Не за себя радею! Токмо за юное поколение! — Богута прижимает руки к груди. — Кто обещал Индро показать, как правильно возлюблять мужика? Помнится, в Небакове ты ему только теорию успел объяснить, а до практики так и не дошёл. Хотя ему и про бабу не помешало бы поглядеть да подучиться. Недотыкомка он. Клара вон тогда жаловалась... На судорожный кашель Радцига они оборачиваются все. Тот стоит пунцовый от злости и смущения и надсадно хрипит: — Что... что ты собирался моему сыну показывать? — И ничего такого, — Жижка усмехается. — Исключительно в просветительских целях. Пчёлки и цветочки, бабочки и птички. — Бабочки! Птички! — от вопля Радцига гобелены колышутся. — Ты старый развратник! Руки прочь от Индро! — Дак он руками и не... — договорить Богуте не удаётся. Гануш перехватывает поперёк живота бросающегося с кулаками Радцига и тащит к стене. Жижка от смеха давится вином, а слуги, вновь заглянувшие в зал, судорожно крестятся и надеются, что эти буйные паны разъедутся раньше, чем поубивают друг друга.