Выжившие, что пишут историю

Всё-таки Жижка гений или блаженный. Либо и то и другое. Ничем иным Индро не может объяснить эту безумную в своей наглости идею о краже бомбарды. Впрочем, это сумасшествие явно заразно: все словно свихнулись и творят херню. Катерина уезжает работать в купальне в военном лагере, Славка возвращается в Кутна-Гору, и Власта отправляется с ней. Шмуэль присоединяется к банде, а Птачек остаётся в таверне и изводит Черта расспросами о какой-то пани из Кунштата. Причём, судя по лицу Яна, эта пани как минимум задолжала ему прорву денег, а то и вовсе прикончила любимую птачековскую кобылу. — Да отвяжись ты от меня! Пристал, как дерьмо к подошве! — Черт с ворчанием вываливается на улицу и, оглянувшись по сторонам, поспешно скрывается в конюшне. — Нет, ты постой! Эй! Куда он?.. — выскочивший следом Птачек замирает. — Индро! Ты Гинека не видел? Индро качает головой. Выбор между гневом Черта и негодованием Яна — это и не выбор даже. Особенно с учётом того, что стая до сих пор злится из-за истории с погромом. Даже Катерина своё недовольство выразила подзатыльником. А уж что пришлось выслушать от Комара и Кубенки, когда в том амбаре они отыскали покрытых сажей, грязью и кровью Власту и Славку, — лучше и не вспоминать. Ягнёночек рыдала, вцепившись Черту в плечо, а на другой руке у него висел такой же чумазый и всхлипывающий Иржик. Славка, неловко улыбаясь, заторможенно повторяла раз за разом: «Передайте Яну — всё хорошо. Пусть не волнуется. Ска́жите?» — Не видел. Нет, — Индро мотает головой и с улыбкой смотрит на возмущённого Птачека. — Но ты подожди вечера. Он ночевать-то точно придёт. У комнаты его и изловишь. Ян раздражённо отмахивается: вот ещё, только он бандитов у кровати не караулил. Ему немного совестно — он так и не решился сказать Индро про свадьбу, не нашёл в себе смелости выговорить то, что поменяет их жизнь навсегда: «Я женюсь». Нашёл себе сотню оправданий: начиная с того, что ещё ничего окончательно не решено, и заканчивая тем, что не стоит тревожить Индржиха этой мыслью — пусть этот меч только над его собственной головой висит. Он разрывался между отчаянной надеждой, что пани сама откажется от такого негодного жениха, и глупыми мечтами о том, что Йитка из Кунштата удовольствуется редкими визитами мужа в спальню. Иногда позволял себе и вовсе нелепое: представлял, что есть у пани уже любовный интерес из доверенной стражи. А что такого? Многие так поступают. Вон та же пани Стефания! Вся округа знает о её любви к юным воинам, и ничего — никто ещё не помер и не оскандалился. Так, может, и пани из Кунштата приедет в сопровождении кавалера. А там, как наследника родит, пусть в спальне хоть отряд любовников поселит. Лишь бы им с Индро помехой не была. Черт за эти осторожные расспросы его высмеял. Заявил, что о распутстве других по себе судить не стоит. Дескать, если у Яна завязки на брэ ослабли и член за каждую юбку цепляется, это не значит, что его будущая супруга такая же блудливая коза. А уж рассчитывать на снисхождение и понимание ему и вовсе не следует. Пани Йитка — не овечка кроткая, не терпеливая богобоязненная тихоня. Судя по рассказам Гинека, она — огонь, в человека воплощённый. Честолюбивая, гордая и резкая в суждениях. Такая не станет терпеть измены — не из любви к мужу или ревности, просто из оскорблённого достоинства. А значит, со свадьбой закончится его вольная жизнь. Надо пользоваться моментом, пока можно. Ян вздыхает, воровато оглядывается, шагает ближе к Индржиху и берёт его за руку. — А поехали на охоту! Как прежде? Только вдвоём? — Птачек воодушевляется с каждым словом. — Набьём зайцев, заночуем под звёздами! В этом Ян тоже не решается признаться: стены крошечной комнаты в таверне давят на него, и он просыпается с ощущением гнетущего ужаса. Ему не хочется видеть на лице Индро жалость или отчаяние. Пусть тот по-прежнему считает своего пана развесёлым гулякой и отважным воином. Ни к чему оруженосцу знать, как перехватывает горло у Птачека, когда вечером тени наползают из углов и кажется, что потолок вот-вот рухнет сверху и похоронит под собой, засыпав обломками. — Ну только давай не совсем как раньше. Без половцев, — Индро старательно шумно топает и говорит громко, чтоб укрывшийся в конюшне Черт успел сбежать. — И вино. Надо захватить вина! Я схожу. — В пекло вино, купим, вон, в Горжанах! Поехали уже! — Ян торопливо седлает лошадь. — И вина, и хлеба, и лука добудешь. Индро не спорит. Эта лихорадочная поспешность немного пугает, но отчего бы не поохотиться, если паничу так уж приспичило? Тот беззвучно шевелит губами, словно что-то прикидывая, и рожи корчит — уморительнейшие. — Одеяла возьми, вот что, — словно очнувшись, бросает Ян. — Одеяла, ту свою жуткую мазь и отвара... Ну того, что ты мне давал, когда меня ранили. В Тальмберге. Помнишь? Индро кивает. Ну наконец-то. Птачек стал разумен и прагматичен — вон, на случай беды какой решил запастись отварами да мазями. А то вечно с голой жопой на кабана мчится. Так, глядишь, скоро и вовсе повзрослеет его непутёвый панич, станет настоящим хозяином своих земель — рачительным да ответственным. Бросит шляться по кабакам и купальням. Обзаведётся пузом и одышкой, как пан Гануш, усами, как Жижка, и снисходительным взглядом, как пан Радциг. Усатый, толстый, остепенившийся Птачек воображается с трудом. Это что же должно приключиться с неугомонным паничем, чтоб он поменялся так разительно? Индржих с улыбкой выходит из их комнаты, навьюченный, как мул, и мысленно сам себя отчитывает. Глупости лезут в голову — это же Ян! Тот самый шалопай, с которым они прошли через штурмы, осады, бои и потери. И ничто, ничто из этого не ввергло панича в грех уныния, чревоугодия или стяжательства. Даже от плена у Бергова Птачек оправился удивительно быстро. Говорить о случившемся в крепости не хотел, но это и понятно — его там явно не перепелами кормили. Индро надеется, что вдали от шумной таверны они смогут обсудить всё, что случилось между Небаковым и Ратборжем. Может быть, услышав его историю о пытках, побеге да поисках подмоги, Ян тоже соберётся с мыслями и поведает о своих злоключениях. Это не исправит ничего, конечно, но боль и страх, разделённые на двоих, всё же меньше гнетут. — Ну где носит тебя?! — Ян забирает из рук Индро скрученные одеяла. — За смертью только посылать! Всё взял? Мазь! Мазь, самое главное, не забыл? — Да всё я взял, пан, — ворчит Индро, закатывая глаза. Это хорошо, конечно, что Птачек планирует чуть дальше, чем на два шага за ворота, но на кой чёрт ему мазь заживляющая? Не успеют они столько в лесах проторчать, чтоб она подействовала. А если горшочек откроется, то этой дрянью жирной всё содержимое кошеля угваздается. Нет бы бинтов попросил взять или отвар от живота. Может, у него сапоги новые и он ногу натёр? Нет, Индро решительно непонятно, нахрена на охоте может понадобиться мазь от ссадин и натёртостей. Загадочно.