Выжившие, что пишут историю

Конечно, никакой охоты у них не получается. Индржих даже не удивлён: чтобы у них с Яном да хоть раз всё по плану пошло? Не было такого отродясь. Всю дорогу до таинственного лесного лагеря панич трещит не затыкаясь: то о барышнях, то о выпивке, то о прекрасных прежних днях. Индро расслабляется, слушая привычную болтовню, и упускает момент, когда можно было повернуть назад, — они въезжают чуть ли не в костёр, разведённый браконьерами. Те, как ни странно, совершенно не рады их компании. Естественно, Птачек вещает о недопустимости и преступности разорения панских земель, словно забыл, что недавно и сам дичекрадствовал. Конечно, бандиты бросаются на них с дубинами и ножами. И само собой, в итоге поляна залита кровью и украшена парочкой трупов. Ян спесиво вещает, что эти чумазые дичекрады настроение ему испортили и все планы порушили. В пекло охоту, пан желает пить и тосковать! Они поворачивают назад и до самой таверны больше ни о чём не говорят. Хотя Индржиху очень хочется высказать Птачеку всё, что он думает о его умении улаживать конфликты. Вот, право слово, стоит Яну вступить в беседу — и заканчивается всё дракой. Истинный талант у панича! Туман от реки наползает и вьётся вокруг сапог, на первом этаже корчмы весело пьянствует стая, из купальни доносятся восторженные возгласы Комара. Всё так мирно, привычно, по-домашнему. Казалось бы — благодать! Но Индро невесть почему чувствует себя совершенно лишним здесь. Ян, бросив ему поводья и даже не оборачиваясь, уходит к столу, за которым расположились Жижка и Гинек. Индржих привычно стягивает седельные сумки и передаёт лошадей мальчишке, что помогает на конюшне. А сам стоит в тени и смотрит на веселящихся панов, на сбивающихся с ног служанок, на Кубенку, который, лёжа в луже, рассказывает Барбосу о красоте звёздного неба. — Чего скис? — Микеш подходит тихо и встаёт рядом. — Что, господин твой нашёл компанию ближе ему по духу и воспитанию, и ты не нужен больше? Индржих неопределённо пожимает плечами, не находя сил возмутиться. — Не тоскуй, пацан. Жизнь проще станет, если ты перестанешь считать его другом. Он пан. А ты нет. — Микеш крутит в пальцах деревянного утёнка. — Вы не одинаковые. Как бы ты ни старался, чего бы ни достиг. Это та яма, которую не перепрыгнуть. Глупо жалеть. — Я не... — Ты да. Смотреть тошно. Как пляшешь, словно собачка: «Ах панич то, ах Птачек сё». — Насмешку в голосе бандита можно пощупать. — Впрочем, собачка ты и есть. Индро вспыхивает бешенством и, повернувшись, хватает Микеша за воротник. Ударить не успевает: голос Яна, как плеть, рассекает напряжение. — Индржих! Сбесился?! А ну завязывай! — Птачек даже не встаёт с лавки. Команды и вправду отдаёт как псу, и от этого тона у Индро к горлу тошнота подступает. — Я же говорил. Ату! Служить! К ноге! — насмешливо бросает Микеш. — Беги, повиляй ему хвостиком. Разнимают их вчетвером. Кубенка и Жижка оттаскивают Микеша, который смеётся, как припадочный. Кровь из разбитых губ окрашивает розовым зубы, и вид у него дикий, словно у чудища лесного. Индржиха за плечи волокут Черт и Птачек, он рвётся молча, хлюпая разбитым носом, и сдаётся, только когда его заталкивают в таверну. — Совсем с ума сошёл?! — Ян отвешивает Индро подзатыльник, но скорее символический. — А ну-ка марш в комнату. Пока не убил никого. Иди уже! И Индржих идёт. Переставляет ноги одну за другой, не вслушиваясь ни в ругань во дворе, ни в сетования Птачека, ни в сиплые насмешки Черта. Эта вспышка гнева вымотала сильнее, чем часы тренировок. Чего он так взъярился-то? Ну неужели раньше не слышал или сам не думал ничего подобного? Было, конечно. Сколько раз было: от Клары да от Катерины, от стражи в Тросках, от Жижки и Черта. Но почему-то именно сегодня из уст Микеша эта истина ударила, как дубиной по темечку. Ян — пан. Шляхтич. Его господин и рыцарь. Не нищий барон-разбойник, а будущий хозяин замка и богатых земель. Впрочем, будь он даже таким же бедным, как Жижка или Гинек, ничем бы это не помогло — у тех тоже гонору до небес. Вспоминается и то спесивое, брошенное Яном в Тросках, «почти благородный» . И эти постоянные насмешки над незнанием латыни или богословия. Понимание пропасти между наследником Ратае и бастардом обрушивается и хоронит под собой воспоминания о поцелуях, объятиях, о той ночи в Небакове. Да была ли она вообще, та ночь? Может, померещилась? Индро бросает сумки в угол и укладывается на кровать, закрывает глаза и отворачивается к стене. Под веками жжёт, в носу свербит, и хочется скулить тихо-тихо, как Барбос иной раз во сне. Шум во дворе сменяется песнями, кто-то хлопает в ладоши и вскрикивает «Оп-оп-оп». Стукают кружки, взвизгивают подавальщицы, корчмарь ругает кого-то косоруким идиотом. За всем этим шумом Индржих упускает тихий скрип двери и стук щеколды. — Ну и что ты устроил, дурень? — Ян, судя по голосу, стоит прямо у изголовья. Открывать глаза и проверять, так ли это, Индро не рискует. Шорох снимаемой одежды раскатывается по комнате громом небесным. Кровать скрипит от тяжести ещё одного тела, устраивающегося на ней. Индржих замирает, боясь не то что шевельнуться — даже дышать, когда его за плечи обнимает голая рука Птачека. — Нет уж, не дёргайся теперь, — Ян шепчет, утыкаясь носом ему в затылок. — Бесстыжая твоя кузнецова морда. Лишь бы подраться. Дёргаться и вправду не получится: Индро притиснут к стене, почти утыкается в неё лбом, а панич, ворча и бурча, развязывает ворот на его рубахе, а после ослабляет тесёмки на брэ и, тоже задерживая дыхание, просовывает ладонь за их пояс. Индржих вздыхает резко и прерывисто, чувствуя, как на члене смыкаются сильные пальцы, ощущая каждую мозоль, когда Ян плавно ведёт рукой вниз, а затем снова вверх. — Не оруженосец, а божеское наказание. — Хриплый голос Птачека раскалённым прутом тянется по позвоночнику. — Ни на секунду не оставить тебя. Индро прикусывает губу, не давая сорваться стону. Ян прижимается, притирается ближе. Двигает бёдрами с той же ленивой неспешностью, с которой ласкает. Шепчет какую-то чепуху, дышит на ухо сбивчиво и мелко, проводит языком и прикусывает тонкую кожу чуть ниже мочки. Индржих шипит, подаётся назад и дрожит, как чертов девственник. Но весь его опыт с девушками ни в какое сравнение не идёт с тем, что делает с ним Ян. Просто касаясь, сжимая ладонью, проводя подушечкой пальца по обнажающейся от движений вниз головке. Каждый, каждый, блядский, раз как первый: стыдный, запретный, желанный до тошноты. — Ян, курррва! — Индро рычит и задыхается. — Быстрее! — Ну покомандуй мне тут ещё! — фыркает Птачек и, скотина такая, убирает руку. Индржих разворачивается рывком, почти роняя панича с кровати. Целует его жадно и нетерпеливо, прикусывая губы и постанывая от невозможной близости. Ян снова толкает его бёдрами, вынуждая чуть сдвигаться, и обхватывает теперь уже оба члена ладонью. — Чего ты там хотел, быстрее? — Его губы искривляются в усмешке. — Цени, Кузнечик: иду у тебя на поводу. Индро открывает рот, чтобы обложить панича по матушке, но выходит только судорожно выдохнуть: «Ян, блять», и за неимением лучшего прикусить Птачеку плечо. Тот стонет тихо и отчаянно, чуть смещает ладонь и срывается в нервные, рваные движения. Небо падает на них одновременно.