Выжившие, что пишут историю

С дядькой Тереза разругалась в день отъезда пана Гануша. О том, что панове спешат на помощь паничу Птачеку, судачили все в Ратае и окрестностях. Пешек, вернувшись из таверны, орал, что помер наверняка её дурной женишок и уж теперь-то он нормального приличного человека в мужья ей найдет, а не ублюдка панского. И когда она упрямо заявила, что лучше уж в монастырь уйдёт, дядюшка вовсе сбесился. Вопил, как мартовский кот, ругался, честил её неблагодарной дрянью. Тереза вспылила, собрала свои жалкие пожитки и ушла. Сама толком не знала куда. Просто шла, пока ноги несли, шмыгала носом и мысленно всё продолжала спорить с дядюшкой. Подбирала новые аргументы и объяснения. Пришла в себя перед воротами Ратае и поняла, что ночевать придётся либо в таверне, отдав за это последние гроши, либо в лагере беженцев, на голой земле. Может, Вит подскажет ей что-то? Она почти не бывала за стенами Ратае — ни к чему было, да и некогда. Но лагерь беженцев отыскала легко. По запаху сгоревшей каши, немытых тел и плохо отстиранного белья. Аромат отчаяния и горя. Вит, прячущийся под мостиком, ведущим к замку, обрадовался ей, словно она Богоматерь, к нему с небес сошедшая. Пытался уложить спать в своём шалашике, совал монетки, заработанные переносом воды, и как-то разом Тереза припомнила, почему старалась с ним реже встречаться. Денег она не взяла, конечно, быстро разговор свернула и ушла. Сидела на скамейке у церкви до темноты, глядя себе под ноги, и привычно жалела, что родилась дочкой мельника. А не сыном. Куда как проще было бы — мужчин никто не неволит браком и детишками. Может, и вправду в монастырь уйти? Кто-то подходит и становится перед ней, заслоняя слабые отблески заходящего солнца. Она не поднимает глаз, кто бы это ни был — пусть идёт мимо, ей не до светских бесед. — Тереза? Ты чего здесь? — голос у Тобиаша Фейфара встревоженный. — С Пешеком случилось что? Тереза качает головой, ей вовсе не хочется со своим неудачливым ухажёром сейчас говорить. Мастер Фейфар никогда не намекал и не показывал никак, что отказом обижен. Но она всё равно неловко себя чувствует. Словно обещала ему что-то и обманула. — Темнеет уже, шла бы ты домой. Ночью по дорогам ходить небезопасно. Давай-ка, провожу тебя, — Тобиаш протягивает ей руку, помогая подняться. — Спасибо, но провожать не нужно. Я на мельницу не вернусь. Переночую в таверне, а утром в Сазаву пойду. Там Йоханка из лазарета ушла, поди, меня на её место возьмут, — Тереза хмурит брови. — Я пока ничего в исцелении не разумею. Но учусь быстро. Фейфар улыбается и тут же смущённо кашляет. Что бы ни говорили и ни думали о нём все соседи, он не из-за красоты и юности Терезу замуж звал. И уж точно не ради того, чтоб породниться с мельником. Вот уж вовсе незавидная связь. Но он помнит её ещё совсем юной, неуклюжей и неловкой. Не красивой, а в лучшем случае миленькой. И уже тогда в ней было это: упрямство, непреклонность, сердечник из железа под нежной кожей. Тереза была как одинокий дубок посреди разнотравья. Она не умела хитрить, заигрывать, прогибаться. Не годилась для деревенской жизни. Её сломало бы замужество за батраком, рыбаком или таким же мельником. За любым, кто искал и не нашёл бы в ней покорной жены — послушной и робкой. Тобиаш знал таких, видел за долгую свою жизнь. И не хотел, чтоб на его глазах эту отважную, гордую девушку до смерти забил пьяный дурак, просто за то, что она имела своё мнение и силу духа, чтоб его отстаивать. Потому и сватался раз за разом, больше отпугивая безмозглых мальчишек, чем действительно планируя женитьбу. Ну, право слово, ему сорок пять, ей восемнадцать. Что ей даст этот брак, кроме возможности вырваться из отчего дома? И за это он тоже уважал Терезу: ни на мгновение она не подумала о свадьбе с ним как о выгоде или спасении. Хорошая девушка. И, наверное, неплохо, что бастард пана Радцига на ней женится. Парень он не худший. Чуть глуповатый, слишком доверчивый и вспыльчивый, но к женщинам с должным уважением подходит. Не станет ни бить, ни силой на ложе тащить. Имеет понимание. Вот только нет его рядом, хотя и должен быть. Что за ересь выдумал — предложение сделать и сбежать? Девка ни невеста теперь, ни жена. Вот явно беда приключилась у неё, помощь нужна. А кто поможет-то ей — дочери и племяннице мельника? Безмужней бесприданнице? — Пойдём-ка, устроим тебя в замке. Таверна — не место для приличной барышни, — Тобиаш не настаивает, даже не тянет за руку. Просто предлагает. Тереза моментально вспыхивает румянцем и гневом пополам со смущением. — Я не приличная! Я... — она выплёвывает слова, как змея яд. — Я дочка мельника! Все знают: от нас только беды и испорченная репутация! У Тобиаша дыхание перехватывает от жалости и нежности. Мог бы — обнял бы и утешал, как детей, разбивших коленки, успокаивают. Как же её задевает, что с происхождением своим ничего поделать нельзя. Что судить всегда будут не Терезу, которая от волков отбилась да от половцев спаслась, а мельниково отродье, что с чертями да ворьём водится. — Ну так тем более. Нечего тебе там делать. В замке, слышал, на кухне помощь требуется. Не сложнее лекарской премудрости, поди, — он ждёт терпеливо, пока она смирится, свыкнется с этой мыслью. И терпение его вознаграждается. Тереза вздыхает и идёт с ним. Не покорно, о нет. Вот уж чего этой девочке Господь не отсыпал, так это послушания и смирения. Но зато ума ей досталось с лихвой. Тереза и сама понимает, насколько призрачна её надежда найти работу и кров в монастыре. А замок, кухня, Ратае — это знакомо и привычно. Мирно. Обыденно. Если бы вот только не ждала она так явно от него подвоха. Тобиаш вздыхает, но тут уж сам виноват. Кто тянул за язык в разговоре с Пешеком упомянуть то давнее сватовство? Мельник в возможность породниться с кем-то поприличнее батрака и могильщика вцепился, как клещами. Не спрашивал ни Терезу, ни Фейфара, уже придумал себе их долгую, счастливую и сытую совместную жизнь. Нет, Тобиаш не передумал жениться, конечно. И по-прежнему считал, что такую девушку выдавать за деревенского дурня — преступление. Но каждый раз забывал, что юности не свойственно так далеко и так печально рассчитывать своё будущее. Что наверняка Тереза, как любая девица её лет, желает в мужья весёлого молодца и не думает вовсе ни о том, на какие гроши им жить, ни о том, насколько тяжким может оказаться брак с неподходящим мужчиной. Тобиаш с грустной улыбкой вспоминает свою первую жену, которая ждала от него того же, что видела в отчем доме: окриков, побоев да насилия. И за те жалкие пять лет совместной жизни так и не привыкла к мягкости и нежности своего мужа. Господь не дал его Аннушке долгой жизни. Но, стоя над её могилой, Тобиаш дал слово самому себе — в следующий раз к алтарю только с той пойдёт, кто будет в защите нуждаться не меньше. Не учёл, дурак, что защищать да спасать не только мягких и хрупких нужно. Иной раз сильные да стойкие гораздо уязвимее оказываются, не имея привычки выживать и приспосабливаться — идут напролом там, где лучше в обход. И гибнут. Разбиваются, как глупые птенцы, что, не отрастив перьев, пытаются взлететь. Но, может, сумеет он слово сдержать, пусть не браком, но покровительством обережёт Терезу от худшей участи. Лишь бы мальчишка этот вернулся поскорее да свадьбу не откладывал. Нет в этом мире для женщины защиты надёжнее, чем хороший муж. И нет большей беды, чем негодный супруг. Брак как стены каменные: может тебя от тревоги уберечь, а может похоронить под собой, разрушившись. Господи, пусть этот мальчишка окажется Терезе хорошим мужем. Она заслужила.