Выжившие, что пишут историю

Первым, кого Индро встретил в лагере Сигизмунда, оказался Ясак. Смешной половец, крутившийся в цыганском таборе, которому Индро устраивал свидание, тот самый, что ночью водил его по лесу в поисках тайника с выпивкой, а потом подначивал переплыть озеро. Да как так-то? Почему он здесь? Не с цыганкой своей в кибитке, не с отрядом ушёл, а опять головой в петлю лезет, дурак! Вот и спасай всяких там половцев после этого! Дикие люди, никакой благодарности и благоразумия! Индржих активно и ругательно попытался донести свою мысль до собеседника, но Ясак претензий принимать и понимать не желал. Он запальчиво вещал что-то и неосмотрительно тыкал Индржиха пальцем в грудь. Встреча вышла жаркая, продуктивная и незабываемая. Их обоих принесли в лазарет другие половцы. Они бы, наверное, прикончили Индро там, над бессознательным телом товарища, но проходившая мимо Катерина принялась причитать о глупых озабоченных мальчишках, устроивших дуэль из-за сисек мыльщицы. Умная она всё же баба, хитрая и опасная. Хорошо, что на их стороне. Свела всю драку к банальному спору за юбку. И, вместо поножовщины, под глумливые шуточки и смех, Индро и Ясака доволокли до палатки лекаря. Тут-то и стало ясно — всё зло от панича, вина и ударов по голове. Потому что явившийся на призывы половцев медикус оказался черен, как ночь. Индржих даже глаза протёр, дважды, размазывая кровь и грязь по лицу. От этого ресницы совсем склеились, и весь мир стал так же тёмен и неясен, как индржиковское будущее. Противиться сумраку он не стал. Покорно обмяк на лежанке и уснул. Пришёл в себя от стонов по соседству: какой-то наёмник подвывал и ныл. То молился, то ругался, а потом и вовсе принялся всхлипывать и шептать, что ежели пошлёт ему Господь исцеление — во всём покается и на Викторке женится, как положено. Индржих, услышав знакомое имя, аж подскочил. Так это тот скот, из-за которого девица чуть руки на себя не наложила? Сколько сил ему стоило тогда в лесу отговорить Викторку, убедить и, отдав ей кошель, проводить в деревню. А этот... Лежит тут, помирает. И главное — как-то без огонька к Господу отходит, так и не дойдёт вовсе. Первый порыв — помочь болезному покинуть этот жестокий мир — приходится подавить. И это не то чтоб легко даётся. Но Викторка же нашла что-то в дурне, вот пусть и разбирается сама. Индро вливает в горло Черному желудочный отвар, петушка, болеутоляющее и живительным пинком направляет его в сторону Мышковец. В конце концов, взрослые люди, разберутся там. А дитю нужен отец! Пусть и придурочный. Может, младенчик такой же неумный окажется, и среди нормальных ему тяжко будет. А тут вот — папенька дурень, родственная душа. Всем хорошо. У Черного то ли от отваров, то ли от пинка все следы отравления проходят моментально, и в сторону деревни наёмник убегает вполне бодро. Ну, правда, ровно в том же полуголом виде, в каком в лазарете лежал, чем лишний раз подтверждает мнение Индро о своих умственных способностях. Ни одежды не захватил, ни оружия, поди, и за деньгами накопленными не додумался в свою палатку зайти. Ну ничего, добежит до Викторки, и та ему объяснит всю ответственность и долг перед будущим младенцем. А если не дойдёт с первой попытки — Марта мужа попросит, он кузнец, у него силы дурной немерено. Упокоит солдатика, и всего делов. — Вижу, вы, юноша, оправились уже. — Мягкий голос с каким-то непривычно мурчащим произношением глухо и тихо разносится по лазарету. — Рассказывайте, зачем вы мне работы прибавили? Индржих оборачивается и крестится судорожно: с ним говорит, блестя зубами и белками глаз, сама ночь. Темнота чернеет щеками, густо-синеет платком, намотанным на голову, и багровеет оторочкой на странном наряде. — Свят-свят-свят... — Индро очень осторожно протягивает руку и получает резкий шлепок по ладони. — Ай! — Что за дикий вы народ, — вздыхает угольно-чёрный человек. — Нет, я не болен, не дьявол и не проклят. Я Муса из Мали, лекарь, и это мой натуральный цвет. А ты, невоспитанный богемский юноша, как к тебе обращаться? — Индро... Индро из Скалицы. И я прошу прощения, пан Муса, за своё невежество. — Он прикусывает губу. — А Мали – это где? Там красиво? Муса расплывается в улыбке и, ухватив его за руку, увлекает в свою палатку. Там на низком столике у лежака стоят диковинные кувшинчики и крошечные тарелочки. Пахнет чем-то терпко-сладким и горьковато-свежим. Ароматный дым поднимается от небольших пирамидок, установленных в чашах с песком. Земля устлана коврами, шкурами и усыпана подушками так густо, что невозможно сделать и шага, не наступив на цветную шерсть или мягкий ворс. Муса скидывает смешные парчовые туфли — носы их не просто загнуты, а заворачиваются в кольцо, как поросячий хвост. И Индржих, следуя его примеру, разувается, шагает по расшитым коврам, чувствуя под ногами шелковистую нежность ткани. — Присаживайтесь, друг мой! — Лекарь устраивается прямо на полу, перед столиком, на горе подушек. — Я поведаю вам о моих путешествиях: о Венеции, Константинополе и, конечно же, о Мали. Индро осторожно опускается рядом, принимает из рук Мусы резной кубок с вином и тарелочку со странными колобками. Отпивает удивительное, почти чёрное вино, пробует диковинную сласть и теряет счёт времени, падая в рассказы иноземца, как в пропасть. Бредёт через песчаные пустоши — шепчущие, обжигающие, изматывающие своей монотонной унылостью; полыхающие на рассвете алым и золотым, раскалённые и мерцающие, манящие миражами в полдень, свинцово-серые и прозрачно-синие ночью. Ветер щедро сеет песок, укрывая этими колючими крупинками небольшие островки травы и робко пробивающиеся из-под земли родники. Он плывёт вместе с Мусой на огромном корабле, слушая скрип мачт, хлопанье парусов и утирая солёные искры, которые щедро бросает в лицо море. Где-то над головой парят загадочные чайки, толстые, гладкие, похожие, наверное, на гусей — они противно кричат да так и норовят выхватить зажатый в руке кусок хлеба. Едет в свите турецкого султана через Константинополь, где на каждом здании следы борьбы за истинную веру — кресты, перерезанные в полумесяцы. А затем во дворце замирает от восторга, рассматривая обворожительных женщин, со всего света свезённых в услужение султану. Оооо, женщины... Когда Муса говорит о них, его и так мягкий голос вовсе становится гладко-медовым. Он течёт, обволакивая и усыпляя. Индро прикрывает глаза и почти видит их: прекрасных, скудно одетых соотечественниц Мусы. Смуглых, с раскосыми, диковатыми глазами, с высоко убранными под платки волосами. Высоких, статных, с изящными обнажёнными ключицами и даже грудью, что колышется при каждом движении, темнея сосками и покрываясь влажной росой пота от душной жары. Муса протягивает руку, касаясь его плеча, и Индржиха обжигает страшное подозрение: Бартош тоже вон сначала сказками заманил, а потом... — Целоваться не буду! — Индро настроен решительно. — У меня дама сердца есть! Муса фыркает, как рассерженный кот, а после со смехом рассказывает, что в его религии за такое предположение могут и камнями забить. Это великий грех, если мужчина возляжет с мужчиной. Индро кивает, не вслушиваясь. Диковинные истории всё ещё туманят ему разум, и кажется: стоит ступить за порог — он рухнет либо в песчаное море, либо в солёную бездну, где под брюхом корабля парят в толще воды огромные рыбы — киты. А может, обернётся чайкой и с мерзким воплем оторвётся от земли, вознесясь в низкое, холодное богемское небо, будет кружить над лагерем, высматривая и выслеживая. Даааа, чайкой было бы славно: и бомбарду найти, и на Сигизмунда насрать — ну плохо разве? Человеку-то такое никак не совместить. Индро вздыхает: хватит уже о несбыточном мечтать. Нужно идти и ковать своё счастье! — Слушай, Муса, ты же всё тут знаешь, да? — Он чешет в затылке. — А где тут у вас королевский шатер? Ммм? А, ну и пушку, пушку где прячут? Муса давится вином, кашляет, хватаясь за горло, и смотрит на Индро так, словно тот действительно крылья отрастил. — И вот скажи ещё, у вас тут навоз есть? Такой, знаешь... кучами? — Индро прищуривается. — Мне для друга!