Выжившие, что пишут историю

В кои-то веки всё идёт по плану. Индро боится даже вздохнуть, чтоб не сглазить. Его охотно берут в отряд. Ну, немного морочат голову какими-то испытаниями и снаряжением, но так, без огонька. Жизнь в лагере чем-то напоминает те дни, когда он ютился в каморке при конюшне в Ратае. Кругом чужие, не слишком приятные люди. Не оттого недружелюбные, что ты им чем-то насолил, а просто все устали уже: от ожидания, ненависти и страха местных, необходимости выбивать еду. Индржих не оправдывает солдат: помнит и сожжённые, разграбленные Опатовицы, и Скалицу, и ещё с пяток безымянных деревень, что встречались ему, пока он метался от Сухдола до Кутна-Горы. Но, против своего желания, он понимает и наёмников. Они не живут на земле — носятся, как сор по ветру. Их работа — смерть и война. Ждать от этих людей милости или мирной жизни всё равно что от Яна Птачека ожидать смирения и покорности. Первым делом Индржиха отправляют искать дезертиров. Он надеется никого не найти, либо найти с вилами в пузе — насмотрелся уже на то, что после таких вот сбежавших отрядов остаётся. Но находит, внезапно, не очередную банду, а нескольких усталых мужиков, которые умудряются прятаться почти под носом у своих. Что ещё удивительнее — их покрывают крестьяне. Ладно бы бабы, они понятно: за мужика своего или такого, которого надеются своим сделать, соврут и епископу, и ангелу небесному. Но нет, этих убеганцев прячут и кормят всем миром. И очень вежливо, приставив вилы к спине, намекают Индржиху, что не стоит выдавать дезертиров. Ни к чему это. «Не надо, мальчик. Пусть живут», — говорит печальный староста, и Индро кивает молча. Не его дело, если уж деревня за них стоит — ну, видать, не совсем пропащие. Со вторым заданием всё намного хуже. Им нужно собрать провизию и деньги в деревеньке неподалёку. В глазах местных — отчаянная злость и тоска. Среди вышедших к обозу нет ни девок, ни детей. Старики, пара мужиков да деревенский дурачок. Сотник Путов усмехается понимающе, вопросов не задаёт. А вот один из солдат, Збышек, явно недоволен и ворчит всё то время, что они обыскивают сараи. Индро тайком подкидывает в мешки собственную снедь и меньший из кошелей — пусть хоть так, но помочь деревенским. Он как раз препирается с мужиком о бочонке вина, когда со стороны леса раздаётся визг. Индржиху кажется, он в жизни так быстро не бегал, так отчаянно не мечтал, чтоб там просто зайца придушили. Первым на крики успевает сотник. Индро ещё несётся по дороге, когда видит, как тот замахивается — не рукой, мечом; слышит отвратительный хлюпающий звук, с которым лезвие врезается в кожу, рассекая, и вслед за ним — тихое, отчаянное бульканье и хрип. Збышек валяется на земле со спущенными портками, а рядом с ним, вцепившись в перекладину плетня, молча трясётся чумазый мальчишка. Власте, наверно, ровесник. Пацан, слава Всевышнему, одет и, похоже, только испугаться успел. А может, и нет — больно уж лицо у сотника странное: застывшее как у покойника. — Падаль эту в телегу, — бросает Путов резко. Двое подбежавших солдат коротко кивают и неловко подхватывают тело. — Стоп! Чуть не забыл. Сотник шагает к трупу, срезает с пояса кошель и кидает мальчишке. — Меча не дам, зарежешься ещё случайно. — Путов задумывается на мгновенье, а затем командует Индро: — Сапоги сними с него. Ему ни к чему, а парню не помешают. Индро неловко стягивает с холодеющего Збышека обувь и остаётся, как дурак, стоять рядом с пацаном. Тот уже не дрожит, только вздыхает резко и неровно. — Ты... Это... на вот. — Индржих ставит сапоги на землю, не подходя слишком близко. — Мы уедем скоро. Не ходи в деревню пока. Хорошо? Слышишь меня? — Слышу, да, — мальчишка кивает заторможенно. — Спасибо. Индро хочется заорать от идиотизма ситуации. За что он благодарит? Что не убили? Что сапоги трупьи оставили? Что не закончили начатое Збышеком? — Этому, с мечом, — пацан поднимает глаза, от них по чумазым щекам расчерчены влажно блестящие светлые дорожки, — скажи ему. — Чего сказать-то? — Индржих неловко переминается с ноги на ногу. — Спасибо! Ему передай. Сделаешь? Индро кивает и поспешно отступает обратно к обозу. Сотник даже не спрашивает, всё ли они обыскали, просто нервно дёргает щекой и велит отправляться. Всю дорогу до лагеря они молчат. Никто не шутит о мыльщицах, не рассуждает о том, что лучше — вино, пиво или самогонка, даже песен никаких не поют. По возвращении Индржих неловко передаёт сотнику благодарности и сбегает. Пьёт с Ясаком до очередных видений и просыпается где-то под телегами на окраине. — У тебя в родне свиньи были? Или ты первый? — Катерина в купальнях рада ему невероятно, даже мочалкой шлёпает не по лицу, а по спине. — Сыскал пропажу вашу? — Сыскал, только как добыть — не знаю пока, — Индржих обмякает и расслабляется в горячей воде. — Но я придумаю. Не бойся. Ката фыркает и трёт ему шею слишком уж усердно, словно свернуть хочет. Опять обиделась. Ну что за женщина — вечно ищет повода для недовольства и упрёков. Отличная из неё мать вышла бы, ворчит она, во всяком случае, вполне по-родительски. Точь-в-точь как Сара на Шмуэля. Купальни Индро покидает отмытый аж до скрипа, откормленный почти что на убой, обстиранный и настолько лёгкий в этой свежести и чистоте, что, кажется, парит над этой грешной и грязной землёй, не касаясь её ногами. Он полон надежд, планов и пирога с капустой. Готов вообще ко всему! Явись перед ним сейчас Сигизмунд — и то не растеряется! Но вместо короля является сотник Дитрих под ручку с Мусой, и опять приходится пить. Пить, петь, плясать и снова пить. Веселье бьёт ключом, вино льётся рекой, поэтому явление Грознава с новостью о трупе посреди лагеря они поначалу принимают за пьяное видение. Но он отвратительно реален, нуден и очень зол. Индржих уверен, что в таком состоянии он не то что следы убийцы — свою жопу не отыщет. Но тот или тоже был пьян, или вовсе дурак: пятна крови и порох, отпечатки обуви, бадья, над которой очевидно умылся душегуб. Всё это настолько явно указывает на Грознава, что даже в одурманенный вином мозг закрадываются подозрения в невиновности сотника. Грознав, в свою очередь, обвиняет Мусу. А Степан Ворона, кажется, готов подозревать даже мыльщиц. К ним-то Индро и идёт за помощью. А получает очередную головную боль. Красота Катерины поразила одного из половцев настолько, что он спёр у неё туфлю, и что уж он ей делает — даже думать не хочется. Ката капризничает, как монахиня в винной лавке, половец прикидывается ничего не понимающим пнём, туфля укоризненно торчит из неплотно прикрытого сундука, и расследование этой таинственной истории проходит быстро, хоть и нервно. А вот в поисках убийцы Индро так и не продвинулся. Мало того, Катерина заявила ему, что кто бы ни был настоящим убийцей — лучше обвинить Грознава. Его, дескать, казнят, и на ещё одного сотника станет меньше. Эта ужасная в своей жестокой логике мысль никак не хочет укладываться в голове, и до последнего Индржих не знает, чьё имя назовёт Дитриху. Губы немеют, в ушах звенит, но он говорит то, что должно. А после одним ударом меча ставит точку в этой истории. Индржих едет с отрядом, сопровождающим пушку, и старается держаться позади, чтоб ненароком не попасть под руку своим же. А то с Черта станется припомнить ему стрелу в жопе и чем-нибудь таким же порадовать. Но, видимо, судьба решила сжалиться над несчастным сиротой: Индро не попадает под суматошную пальбу из ручниц, его не сбивают с лошади мечущиеся пражские солдаты, даже Дитрих не успевает толком прийти в себя. Янош и Комар, перешучиваясь, добивают раненых. Кубенка и Микеш ловят не успевших разбежаться лошадей, Козлик собирает и закидывает на телегу оружие, а Черт и Жижка просто о чём-то спорят, стоя у пушечного ствола. — Ну что, малец, — Жижка хлопает по плечу подошедшего Индро, — готов к самому интересному? Мы идём за этой седеющей сукой. Завтра к вечеру фон Бергов будет трястись и скулить, когда мы разнесём его херов замок его же херовой пушкой! Индро кивает. Конечно, готов. Давно уже. Забыл, правда, зачем они это делают, но это, поди, и неважно. У Птачека уточнит. Наедине. За запертой дверью. Пару раз за ночь уточнит. Да.