Выжившие, что пишут историю

Эрик тоскливо вздыхает, стоя у фонтана и слушая враки очередного глашатая. Черт понес его в Кутну-Гору. Чего он вообще там хотел? Посмотреть на руины еврейского квартала? Очередной раз подраться и напиться, в отчаянии от того, что не получается выскочить из проложенной для него Иштваном колеи? Поплакаться пьяным батракам, что как ни рви жилы, как ни грызи эти колодки — обратно из щепок дом не собрать? Он умеет убивать. Командовать. Пытать и терпеть. Выполнять приказы. Как приказ Маркварта — о разорении квартала иудеев. Не было в тот день у Эрика ни сомнений, ни сожалений. Он вел за собой людей, командовал, гнал вперед. А потом зацепился взглядом за возню на боковой улице и замер: знакомая кудрявая головенка мелькнула возле завала. Он подумал — все, допился до миражей. Что здесь делать его случайной знакомой из Мышковиц? Но решил проверить. Бросил отряд, свернул в темные узкие переходы и даже заблудиться не успел. В него врезался перепуганный пацан и заголосил: «Там Власту убивают, надо спасать, идем спасать!». И только стоя над трупами мародеров и глядя на нервно хихикающую, залитую кровью девушку, Эрик очнулся. Словно кто-то свечу зажег в темной комнате. Он услышал крики, почувствовал запах гари и крови и запаниковал. Зачем он это делает?! Ради чего? Его вообще не должно быть ни в еврейском квартале, ни в Богемии. Это не его война! Власта прижимала к себе брата, прикрывая ему уши, и этот жест отчетливо напомнил Эрику его детство: как старшая сестра увела его за дом, когда отец колол свинью, отвлекала, а потом тоже зажала ему уши ладонями. И хотя истошный визг, пусть и приглушенный, он помнил до сих пор, сама попытка его уберечь, мягкая забота и защита — тоже так и не стерлись из памяти. Решение принял мгновенно — к черту отряд, в пекло приказы, иудеев, Маркварта и Сигизмунда. Власта с мелюзгой важнее. Он увел их из охваченного огнем района, бросил своих людей, наплевал на все ожидания. И уже возле выхода из катакомб, когда пятно света впереди стало не просто смутным кругом, а вполне четким неровным проемом, Эрик получил совершенно нежданную награду: Власта обернулась к нему и, ухватив за ворот кольчуги одной рукой, притянула ближе к себе, для поцелуя. И он так и стоял, дурак дураком, согнувшись в три погибели, осторожно отвечая на робкие, совершенно неумелые прикосновения губ. Власта давно ушла, убежала с братом и этим еврейским мстителем, а Эрик все смотрел вслед и не заметил даже, как погас факел. Конечно, в лагере Маркварт орал на него как безумный и, само собой, пригрозил повесить за следующую ошибку. Это все не имело никакого значения. На губах по-прежнему сохранялся солоноватый вкус то ли слез, то ли крови, и пальцы сводило ощущением девичьей ладони, сжатой в них. Пить Эрик стал меньше. Драться тоже. Повадился мотаться по окрестностям, в тихой тоскливой надежде встретить Власту. Он понимал прекрасно — это совершенно нездоровое увлечение, но отчего-то казалось, что если кто и сможет его вытащить из болота уныния, ненависти и боли — это будет она. И так же четко Эрик осознавал бредовость этой надежды. Юная, хорошенькая, веселая барышня. Зачем он ей? Без ремесла, без дома, без будущего. Нет, дом-то есть. И накопления какие-то имеются. Иштван когда-то, в очередной попытке приблизить и привязать Эрика, назначил его рихтаржем Штубице, небольшой деревеньки возле своего имения. Так что ему было куда привести жену и на что жить. Но сама мысль о том, что Власта пойдет с ним под венец, казалась в равной степени смешной, нелепой и отчаянной. Впрочем, это все были тщетные надежды: Власта по окрестностям не бегала. Не чуяла, видимо, глубинной потребности Эрика во встрече. Это огорчало. Он хотел было расспросить об иудейской общине в Колине, но потом передумал. Решил, что это ему Господь намекает — нечего голову морочить барышне, было бы суждено, встретились бы. — Ой! Пан рыцарь! — звонкий смешливый голос возвращает его в настоящее, прерывая поток сумбурных воспоминаний и мечтаний. — Здрасьте! Эрик медленно оборачивается и моргает, пытаясь понять: ему голову напекло до миражей, или перед ним и вправду стоит, перекатываясь с пятки на носок, Власта? Она смешно морщит нос и улыбается широко-широко. Подхватывает его под руку и тащит куда-то по пыльным улицам, трещит о погоде, работе в аптеке, брате, прохудившихся башмаках и ученике писаря. — Мы вот здесь живем, — она замирает у дверей в аптеку. — Вы надолго в городе? У меня выходной. Завтра. Мы могли бы... Там менестрели в «Короле Карле» и турнир еще. Меня одну Славка не отпустит, а с вами, пан... — Я говорил уже, я не пан. Зови по имени. Или не запомнила? — Эрик осторожно берет ее за руки. — Я приду. Завтра. Вечером? — Запомнила, ты Эрик. Нет вечером поздно, лучше утром. Приходи к открытию. Я тебе город покажу! Тут часы на башне! А еще фонтан, сад есть диковинный. И рынок. И еще... — Власта замирает на полуслове. — У меня нос испачкан? Или что? Ты так смотришь... Эрик смеется тихо и целует совершенно чистый, курносый нос. Не решается на большее, но за него выбор делает Власта. Она, как тогда в катакомбах, хватает его за воротник и целует. Уже чуть увереннее и настойчивее. — Я на сливах тренировалась, — шепчет она, отстраняясь и разжимая пальцы. — Мне в купальнях сказали, нужно на сливах. Они похожи на губы. Но это вранье. Эрик смеется громче, распугивая прохожих, и, оторвав Власту от земли, кружит ее, как тогда на мышковецкой ярмарке. А поставив на землю, снова касается губами, теперь уже щеки. Он не решается поцеловать ее сам. Это почему-то кажется... неправильным, неуместным. Опасным. — Я приду завтра. К открытию. — Обещание звучит уверенно, словно он действительно собирается. Боже милостивый. А ведь он собирается. Плюнуть на Сигизмунда и его амбиции, на Маркварта и его честь, на всю эту войну и государственные перевороты. Отбросить всю прежнюю жизнь, чтобы сводить девушку в таверну, на турнир и менестрелей послушать. На ночевку он остается в «Короле Карле». Трактирщик уверяет, что для постояльцев всегда держит места за столами. И, даже если Эрик припозднится — сможет в комфорте послушать выступление заезжих певцов. Ночь проходит сумбурно. В полудреме в голову лезут идиотские мысли об опасностях города, о том, что на турнире толпа народа, о менестрелях, поющих непристойности. А если ей не понравится таверна? Или кто-то обольет их из окна помоями случайно? Или один из этих идиотов на ристалище не удержит меч в клинче, и тот отлетит в зрителей?! Утро Эрик встречает совершенно измученным и невыспавшимся. Всю дорогу до аптеки он репетирует фразу «давай лучше в лесу погуляем», но натыкается взглядом на Власту, сидящую на скамейке под окном лавки, и все здравые мысли его покидают. Она прекрасна, как возвращение домой. Власта поднимается, отряхивая подол. На ней ярко-синее платье, волосы собраны в странную рогульку, обрамляющую атласную шапочку, такую же синюю. И вся она сияет, светится и, словно натянутая струна лютни, дрожит в нетерпении и предвкушении. — Эрик! Я боялась, ты не придешь! — Ну я же обещал. — Он подает Власте руку. — Ведите меня, прекрасная пани. Куда сначала? Торжище, таверна, турнир? Власта краснеет от его торжественного тона, шлепает протянутую ей ладонь, а потом, словно испугавшись, хватается за нее, резко сжимая. — Сначала торговые ряды. Там вчера были яблоки в меду. — Ее глаза горят восторгом. — Я куплю тебе одно? Ты пробовал хоть раз? Это та-а-ак вкусно. Эрик качает головой и идет в сторону рынка. Власта подпрыгивает, взмахивает свободной рукой и болтает без остановки. Он поддерживает ее осторожно и намерен во что бы то ни стало прожить самый мирный в своей новой жизни день счастливым. Впрочем, испортить его сможет, наверное, только дождь из лягушек. И то вряд ли.