«Чистое небо»

После битвы в ущелье поход Коалиции изменился окончательно. Победы воспринимались как общее достижение, как доказательство того, что союз Ордена и Свободных небес, сколь бы уродливым и временным он ни был, всё же способен приносить плоды. Но после ущелья всё стало иначе. Там, среди дыма, крови и обгоревших камней, Хоксет сделал нечто куда большее, чем просто выиграл бой: он выиграл сердца солдат. Весть о его ярости, о его хладнокровии, о том, как он стоял на каменной глыбе среди трупов и кричал, что Коалиция победила, разлетелась по всей армии быстрее любого официального приказа. Те, кто видел это своими глазами, пересказывали увиденное с лихорадочным блеском в глазах; те, кто не видел, жадно впитывали каждую подробность, приукрашивая её в собственном воображении ещё сильнее. В походных лагерях говорили уже не просто о генерале Хоксете, а о человеке, который идёт впереди всех, не боится самых жутких тварей Неизведанных земель и умеет вырвать победу даже из полного безумия. Солдаты Ордена, ещё недавно глядевшие на Свободных с едва скрываемым презрением, а на игроков — с холодной настороженностью, теперь всё чаще смотрели только в одну сторону: туда, где шёл их генерал. А армия Спектра тем временем продолжала отступать. Не рывком, не врассыпную, а ровно так, как и раньше: оставляя за собой выжженные стоянки, взорванные переходы и редкие заслоны, обречённые умереть, лишь бы выиграть для основных сил ещё немного времени. Иногда Коалиция настигала арьергард врага и раздавливала его в коротком, яростном столкновении. Иногда противник успевал уйти за несколько часов до подхода передовых частей. Но суть не менялась: день за днём Хоксет вёл войска всё глубже в Неизведанные земли, а Спектр будто нарочно оставлял ровно столько сопротивления, чтобы сохранить у преследователей чувство, что победа близка. А Хоксет давал солдатам именно то, чего они жаждали больше всего, — движение вперёд. Каждое новое сражение при нём заканчивалось успехом. Один раз они взяли старый форпост у подножия скалистого перевала, потеряв почти целый батальон на штурме, но всё же водрузив над башней знамя Коалиции. В другой раз они смяли колонну снабжения Спектра, захватив оружие, медикаменты и топливо, однако сам бой стоил таких потерь в авангардных ротах, что Эмили после него долго не могла спокойно смотреть на списки погибших. Потом была долина чёрных камней, где противник попытался устроить оборону на естественном рубеже, а Хоксет, даже не став толком разворачивать фланги, погнал основные силы в лоб и продавил врага одной только чудовищной массой удара. Поле осталось за Коалицией, и войска снова ревели от восторга, не желая замечать, сколько тел лежит на этом поле в одинаково серых от пыли мундирах. Так проходила неделя за неделей. Спектр отступал. Хоксет побеждал. И с каждой такой победой что-то в армии менялось. Сначала это было почти незаметно. Солдаты просто чаще повторяли слова генерала, чем распоряжения, пришедшие от штаба. Потом офицеры среднего звена начали ссылаться на него как на последнюю инстанцию даже там, где формально приказы исходили от объединённого командования. В какой-то момент Эмили с неприятным удивлением обнаружила, что некоторые командиры уже не спрашивают у неё совета даже по тем вопросам, которыми она занималась с самого начала кампании. Они выслушивали её — вежливо, иногда даже внимательно, — но затем всё равно шли к Хоксету, словно именно его одобрение делало любой план настоящим. Она пыталась спорить. Сначала спокойно, на языке цифр и карт. Потом жёстче, уже не скрывая раздражения. Она указывала на то, что темп наступления слишком высок, что люди вымотаны, что техника работает на износ, что обозы не успевают за передовыми частями, а раненых приходится эвакуировать по дорогам, которые сами же сапёры не всегда успевают расчистить после очередного подрыва. Она показывала маршруты, где можно было взять те же позиции обходным движением. Доказывала, что некоторые штурмы можно провести меньшими силами, а некоторые — вообще не проводить, а просто обойти, вынудив противника отходить без боя. Иногда Хоксет даже не возражал по существу. Он просто смотрел на неё своим тяжёлым, давящим взглядом и отвечал примерно одно и то же: медлить нельзя, враг должен чувствовать постоянное давление, у Спектра нет времени на передышку, а значит, его нельзя ему давать. И пока Эмили пыталась мыслить войну как систему, Хоксет превращал её в какой-то бешеный, не прекращающий своё движение ритм. В этом и была его сила. Он говорил с солдатами не о логистике, не о манёвре, не о рисках. Он говорил им, что враг уже надломлен. Что ещё один удар — и всё кончится. Что каждый новый шаг вперёд приближает их не к очередному кровавому дню, а к финальной победе. Он умел подать даже самое страшное истощение как признак близкого триумфа. Солдатам хотелось ему верить — и они верили. Тем более что поле боя раз за разом давало ему аргументы. В их глазах он действительно был прав: они шли вперёд, враг отступал, а значит всё остальное — потери, боль, усталость, озлобление — было лишь неизбежной ценой. Эмили же видела другое. Сначала её смущали только масштабы этих потерь. Потом — некоторые решения Хоксета. Почти в каждом бою она находила одну и ту же пугающую закономерность: там, где существовал менее кровавый путь к успеху, Хоксет всегда выбирал более лобовой. Там, где можно было рискнуть временем, он предпочитал рискнуть жизнями. Там, где врага можно было дожать окружением, он ломал его прямым ударом. Сначала это можно было списать на темперамент, на военную школу Ордена, на общий характер кампании, в которой промедление действительно иногда было опасно. Но чем дальше, тем труднее ей становилось это делать. Бывали моменты, когда всё выглядело почти неправдоподобно. Например, в одном из боёв у разрушенного моста через высохшее русло реки Спектр выставил заслон из гибридов и двух мобильных батарей. Эмили предложила не штурмовать переправу сразу, а ночью навести понтонный переход ниже по течению, зайти врагу в бок и срезать его без лишнего шума. Хоксет выслушал её, а наутро приказал атаковать в лоб на рассвете. Мост взяли, батареи уничтожили, переправа осталась за Коалицией — и солдаты ещё сутки праздновали победу, будто ничего не произошло. Но Эмили не могла забыть, что русло было забито их же мёртвыми бойцами. В другой раз на подходе к заброшенной горной станции противник занял длинную террасу с естественным прикрытием из чёрных глыб. Эмили снова предлагала обход: по её расчётам, если поднять лёгкие части на правый склон и ударить сверху, можно было вынудить врага отойти почти без боя. Хоксет снова отказался. Он погнал основную массу войск по нижнему подъёму, потерял там сотни людей, но вечером того же дня станция уже была их. Армия снова кричала его имя. А Эмили, проходя потом по этому склону, видела, как кровь впиталась в камень чёрными, почти маслянистыми пятнами. Самое страшное было в том, что она никак не могла доказать свою правоту. Формально Хоксет не ошибался. Формально каждый раз его решения приносили результат. Формально Спектр действительно отступал. И именно поэтому её собственное положение становилось всё более бессильным. Каждый новый спор с генералом только ослаблял её ещё сильнее, потому что заканчивался одинаково: он выигрывал не аргументами, а фактами. Армия шла дальше. Карты отмечали очередной взятый рубеж. Солдаты праздновали. А её сомнения оставались сомнениями — тенью, которая не могла перевесить грубую, простую, опьяняющую реальность победы. Даже Нолан, к её всё большему внутреннему раздражению, далеко не всегда вставал на её сторону. Он не спорил с ней резко, не пытался унизить или переспорить, но в его словах всё чаще звучала мысль, от которой Эмили становилось не по себе. — Я вижу, что ты права во многом, — говорил он ей однажды вечером, когда они стояли у костров на краю очередного временного лагеря и смотрели, как медики сортируют носилки с ранеными. — Но я вижу и другое: враг действительно не выдерживает этого давления. Не знаю, есть ли у нас вообще возможность воевать мягче. Эмили тогда не нашлась, что ответить. Не потому, что у неё не было ответа, а потому, что слишком хорошо понимала: Нолан говорит это искренне. Он не защищал Хоксета из слепой преданности, как многие другие. Он просто делал выводы из того, что видел перед собой. А видел он одно и то же: армия Спектра снова и снова уступает землю, а Коалиция снова и снова, пусть и страшной ценой, идёт вперёд. И всё же тревога в ней росла. Её подтачивали не только сами решения генерала, но и его поведение между боями. Порой Хоксет как будто слишком точно знал, где враг окажет сопротивление, а где нет. Иногда он приказывал ускорить марш именно в тот день, когда впереди действительно находили почти пустую позицию, словно знал, что там уже некого ловить. В другой раз, наоборот, он неожиданно тормозил продвижение и требовал перестроения колонн там, где через несколько часов передовые части натыкались на особенно ожесточённое сопротивление. Любой другой назвал бы это выдающимся чутьём полководца. Эмили же всё чаще ловила себя на мысли, что здесь есть что-то ещё. Что-то, чего она пока не может ни сформулировать, ни тем более доказать. Но если у неё и оставались какие-то рычаги влияния, то только на бумаге. На практике армия уже принадлежала Хоксету. Его боялись. Им восхищались. На него злились — но всё равно шли за ним. Даже те, кто роптал у костров, даже те, кто тихо матерился на очередной ночной марш, на очередной приказ выступать без отдыха, всё равно не ставили под сомнение самого главного: побеждать этот уродливый генерал умел. А после стольких лет войны, сомнений, распада старых истин и боли именно это значило больше, чем что-либо другое. Коалиция всё глубже входила в Неизведанные земли. Ландшафт вокруг становился всё тяжелее, будто сама земля сопротивлялась их присутствию. Леса редели, уступая место изломанным плато, ущельям, чёрным склонам и давно мёртвым долинам, в которых даже ветер звучал по-особому — сухо, словно шептал нечто на языке, которого никто уже не знал. Иногда им попадались руины старых укреплений, настолько древних, что никто не мог с уверенностью сказать, кто именно их строил. Иногда — следы странной жизни, не похожей ни на что привычное: огромные белые панцири, полузасыпанные в скале; пустые норы размером с дом; деревья с каменной корой. И каждый раз после подобных находок Эмили всё острее ощущала, насколько мало они понимают о тех землях, по которым идут. Спектр словно заманивал их туда, где сама природа уже играла на его стороне. Но армия этого не видела. Армия видела только отступающего врага. И с каждой новой победой Хоксет становился для неё всё меньше просто генералом и всё больше — символом неизбежного успеха. Его имя шептали у костров, выкрикивали в атаках, повторяли в полевых госпиталях, где измождённые раненые, ещё не успев отойти от боли, всё равно спрашивали не о потерях, а о том, сколько ещё продвинулся фронт. И каждый такой шёпот, каждый крик, каждое восторженное упоминание словно отнимали у Эмили ещё немного почвы под ногами. Она всё яснее понимала страшную вещь: даже если завтра Хоксет поведёт этих людей к краю пропасти, они пойдут за ним. И самое худшее заключалось в том, что, возможно, некоторые из них пойдут туда даже с радостью.

***

— У меня для вас отличные новости, господа! — объявил Хоксет на очередном совете. — Всехозяин лично решил вмешаться и ещё сильнее ускорить достижение нашей победы — с этой целью он отправил нам из Цитадели мощное подкрепление, которое должно раз и навсегда положить конец трусливому бегству железного лиса! — Однако вы не хуже моего знаете, насколько коварны местные земли, — продолжал он. — А потому чтобы Спектр не воспользовался случаем и не перехватил помощь, я предлагаю отправить часть наших войск им навстречу и в случае, если враг всё же узнает о передвижении новых частей, ему не удалось бы их застать врасплох и окружить. Вы согласны с моей стратегией? Этот вопрос прозвучал с уже неподдельным оттенком насмешки. Советы уже давно стали простой формальностью: никто, кроме Хоксета, не принимал настоящих решений. Даже тот факт, что Аурелион наконец-то обратил внимание на катастрофические потери, не особо порадовал Эмили. Нолан это заметил, когда она вышла из командного центра. — Не расстраивайся — главное, что теперь наша победа и правда близка... что бы там не трещал генерал на общих собраниях. — Это ничего не меняет! — раздражённо ответила Эмили. — Нам просто прислали больше мяса на убой — неужели даже Аурелион не понимает, насколько всё плохо? Он вообще получает отчёты о наших потерях? — Получает, раз прислал подкрепление, — усмехнулся Нолан. — Но, боюсь, никому кроме Хоксета Всехозяин банально не доверяет — так что с потерями приходится мириться. Эмили промолчала. Нолан подошёл к ней поближе. — Я кстати иду в составе части, отправленной на помощь подкреплению. Хоксет не может допустить провала, поэтому он отобрал лучших из лучших для этой задачи. Не знаю, насколько хорошо всё пройдёт, так что... пожелай мне удачи. Эмили резко выпрямилась, глядя в белые глаза чернокожего бота. Она вдруг как будто заново, под другим углом, увидела всё то, что она видела за всю эту кампанию: трупы. Тысячи трупов. И... то, что случилось с ней год назад. Пазл в её голове будто сложился в единую, очень болезненную картину. — Что с тобой? — недоумённо поинтересовался Нолан, заметив странное выражение лица своей подруги. Та ответила не сразу. — Просто... Будь осторожен, ладно? Это было произнесено чуть ли не с мольбой, от которой Нолан невольно вздрогнул. Потом улыбнулся. — Расслабься, — ответил он ей. — Я слишком хорош для того, чтобы со мной что-то приключилось. Ещё увидимся — даже сосчитать до десяти не успеешь! И он ушёл. Она и правда не успела досчитать до десяти... потому что Джей её перебил. — И меня снова лишили веселья, — пробормотал он словно невзначай. Та резко повернулась к нему. — В каком смысле? Ты разве не идёшь? Я думала, твой боевой рейтинг говорит сам за себя. — Да дело даже не во мне — НИКОГО из игроков туда не отправили. Вообще. — Неужели... Эта новость заставила Эмили задуматься. Она уже давно поняла, что Хоксет терпеть не может реальных людей... но до этого он не брезговал давать им боевые поручения и отправлять их в самую гущу сражения — банально потому, что они не умирают. Но почему тогда в этот раз игроки не пошли? — Говорить с генералом в любом случае бесполезно, — вынесла самой себе вердикт Эмили, отходя в сторону. — Надеюсь, у ребят и правда всё пройдёт хорошо...

***

Ночь над Неизведанными землями была бесцветной и тяжёлой. Ни звёзд, ни луны — только смутные очертания скал, чёрных, как обугленные кости, да тусклые огни походных фонарей, плывущие между ними неровной цепью. Отряд шёл быстро, без лишнего шума, как и полагалось силам, которым поручили встретить подкрепление и не дать врагу перерезать ему путь. Нолан двигался в передней трети колонны. Вокруг него шли лучшие части Коалиции — не по названию, а по сути: боты, пережившие уже не одну мясорубку, научившиеся не задавать лишних вопросов, не оглядываться на крики раненых и не тратить силы на пустую надежду. Тяжёлые бойцы Ордена с лучевыми карабинами, быстрые штурмовые звенья Свободных небес, расчёты переносных орудий, связисты, сапёры. Из тех, кто был здесь, почти каждый уже видел смерть в лицо и всё равно остался в строю. И всё же сегодня в походном порядке чувствовалось что-то иное. Не привычная усталость. Не злость. Скорее напряжённое ожидание. Слишком уж часто в последние недели говорили о победе, слишком уверенно Хоксет внушал армии, что ещё немного — и железный лис будет загнан в угол. Теперь же им обещали подкрепление из самой Цитадели, присланное Аурелионом. Для многих это значило одно: даже Всехозяин наконец-то признал, что война вступает в решающую фазу. Шедший рядом с Ноланом капитан Свободных небес, грузный седой ветеран с перебитым носом, сплюнул себе под ноги и буркнул: — Если из Цитадели и правда идут, то, может, впервые мы успеем хоть кого-то спасти, а не только подбирать трупы после Хоксета. Нолан ничего не ответил, хоть и удивился, что хоть кто-то в армии ещё осуждает действия генерала. Он не любил пустые разговоры перед боем. Да и сам не знал, что думать. Что-то в поспешности всей операции ему не нравилось, но это чувство было смутным, как шорох в тумане. Слишком многое за последнюю кампанию держалось не на точном понимании, а на том, что командование просто вело армию вперёд, и армия верила: раз она всё ещё идёт, значит всё правильно. Дорога петляла между глыбами и обрывами, постепенно сужаясь. Потом она вывела колонну в длинную каменную седловину — вымершее место, с двух сторон зажатое невысокими, но крутыми хребтами. Здесь не было ни деревьев, ни воды, ни даже нормальной почвы: только сплошной серо-чёрный щебень, из которого торчали какие-то старые белые наросты, похожие на кости или корни окаменевших растений. Ветер гулял по седловине резко и зло, швыряя пыль в глаза. Следов крупной колонны впереди почти не было видно — дорога слишком каменистая. Но офицеры не тревожились: путь от Цитадели пролегал как раз через эти места, и разведчики ещё накануне подтвердили, что маршрут выбран верно. — Двигаемся быстрее! — крикнули из головы колонны. — Если помощь уже близко, нельзя дать врагу выйти к ней раньше нас! Люди ускорили шаг. Первые признаки того, что что-то не так, появились слишком поздно. Нолан заметил их почти случайно. Сначала — слишком уж правильную тишину. Не ту, что бывает перед рассветом, а настороженную, давящую, когда даже ветер словно нарочно уходит прочь. Потом — отражение света на скале слева. Крошечная искра, слишком ровная, чтобы быть росой или стеклом. Он ещё не успел понять, что именно увидел, когда седловина взорвалась. Первый залп пришёл сверху. Склоны разом ожили десятками огневых точек, будто сама каменная гряда вспыхнула изнутри. Лучевые батареи Спектра ударили по центру колонны одновременно с ракетными турелями, спрятанными за скалами. В одно мгновение ночная мгла разлетелась в клочья от бело-синих вспышек, и люди, шедшие плотным строем, оказались на открытом месте под перекрёстным огнём. Передняя машина взлетела в воздух, расколовшись пополам ещё до того, как успела загореться. Тяжёлый транспортёр в середине колонны поймал прямой ракетный удар в борт и, перевернувшись, завалил проход обломками, людьми и ящиками боеприпасов. Откуда-то справа ударили миномёты — не хаотично, не наугад, а так точно, будто враг заранее знал, куда именно встанет каждая группа. — Засада! К скалам! К скалам! — заорал кто-то впереди. Но к каким скалам? Все скалы уже стреляли. Из-под щебня с мерзким хрустом полезли гибриды — те самые механические змеи, которых Коалиция уже видела раньше, только здесь их было куда больше. Их металлические опоры выбрасывали тела вперёд короткими рывками, а установленные на спинах кислотные орудия били почти в упор, поливая строй густыми струями светящейся дряни. Там, где та попадала, люди не просто падали — их ломало, разъедало, опрокидывало на соседей. Те, кто пытался укрыться за перевёрнутой техникой, через секунду обнаруживали, что по этой технике уже ползёт едкая жижа. Но хуже всего было не это. Когда колонна ещё только пыталась перестроиться под огнём, с дальнего конца седловины ударила пехота Спектра. Не стройная, не дисциплинированная — желтоглазая, рваная, почти звериная масса. Они выскочили из ложбин и трещин, из заранее вырытых в камне ям, из проходов, которых Коалиция в темноте даже не заметила. И шли они молча лишь первые секунды. Потом пространство разорвал крик — не боевой, а какой-то болезненный, нечеловеческий, как будто на людей мчались не воины, а сама боль, обретшая оружие и ноги. Отряд Нолана принял удар на себя почти сразу. Он телепортировался машинально, ещё до того, как сознание догнало тело. Воздух с хлопком сдвинулся, и в следующее мгновение он уже стоял у разбитого борта транспортёра, стреляя в гору тел, что налетела на их позицию справа. Кто-то рядом успел крикнуть его имя — и тут же захлебнулся, когда лучевой разряд срезал ему нижнюю челюсть. Капитан Свободных небес рубанул гигантским мечом гибрида — тот завизжал, вспух от удара, но всё равно успел плюнуть кислотой — и седой ветеран рухнул, обжигая себе лицо руками, будто надеялся содрать с него боль вместе с кожей. Нолан не успевал ни считать, ни думать. Только смещаться, стрелять, снова смещаться. Один телепорт — выстрел в шею гибрида. Второй — удар сапогом по желтоглазому бойцу, который уже навалился на связиста. Третий — назад, за камень, чтобы не накрыло новой серией разрывов. Всё поле боя распалось на отдельные вспышки, на короткие сцены смерти, которые не складывались в общую картину. Потом в эту картину ворвался звук, от которого похолодело даже у него. Взревела тяжёлая артиллерия. Но не их. Снаряды легли точно по задней части колонны, отрезая путь к отступлению. Взрывы обрушили склон, и тонны камня с грохотом хлынули вниз, замыкая людей в каменной чаше. Теперь уже не было сомнений: враг не просто заметил их подход. Враг ждал их. Ждал именно здесь. И готовил именно такой бой. — Это ловушка! — заорал кто-то. — Нас сюда загнали! Эта мысль ударила по строю не хуже ракет. Линия сломалась. Одни рванули вперёд, надеясь прорваться через пехоту Спектра. Другие бросились к скалам, пытаясь найти мёртвую зону. Третьи, наоборот, вцепились в уцелевшие машины и открыли огонь во все стороны, уже не разбирая целей. Седловина превратилась в бойню. Лучевые трассы резали пыль, гибриды извивались среди трупов, жёлтые глаза мелькали повсюду, а над этим всем с высот продолжали методично работать вражеские батареи. Нолан ещё некоторое время держался с группой орденских штурмовиков. Они заняли узкую выемку между двумя валунами и оттуда отстреливались, пока могли. Потом один за другим их начали выбивать. Последнего рядом с ним срезало поперёк груди так чисто, будто невидимая рука просто разделила человека на две части. Нолан сместился в сторону — и в тот же миг место, где он только что стоял, взорвалось осколками камня и плоти. Он понял, что ещё секунда — и его прижмут окончательно. Инстинкт сработал раньше мысли. В тот момент, когда очередной разряд прорезал воздух перед самым лицом, Нолан телепортировался не в сторону и не назад, а вниз — туда, где за грудой щебня темнела трещина в скале, едва заметная в общем хаосе. Прыжок вышел рваным, почти слепым. Его ударило о камень плечом, затем швырнуло куда-то в узкий каменный карман между осыпью и стеной. Сверху тотчас же посыпалась пыль, мелкий щебень, чьи-то сапоги, а потом — тяжёлое тело. Кто-то мёртвый или ещё живой рухнул прямо у входа в его укрытие, почти полностью заслонив проход. Нолан замер. Он слышал всё: крики, хруст ломающихся костей, скрежет металла, гортанный победный вой. Залпы, всё реже и реже и быстро спали до коротких одиночных выстрелы. И наконец — только гул ветра и редкие шипящие звуки гибридов, ползавших по полю резни. Он не знал, сколько времени просидел так, прижавшись спиной к холодному камню. Может, минуту. Может, час. Тело не чувствовало ничего, кроме тупой боли в плече и жжения в боку, куда, видимо, прошёл осколок. Мысли сначала метались, потом стали почти прозрачными. Он понимал только одно: если двинется слишком рано, его добьют. Снаружи какое-то время ещё ходили. Слышались чужие шаги, голоса — не очень громкие, хриплые, усталые. Один раз кто-то остановился совсем близко, и Нолан даже увидел через щель в камне край ботфорта, забрызганного тёмной кровью. Затем этот кто-то ушёл дальше. Потом послышался лязг металла, будто снимали с мёртвых оружие. Потом всё начало стихать. Когда, наконец, тишина стала не настороженной, а почти полной, он осторожно отодвинул тело, завалившее вход, и выглянул наружу. Рассвет уже вступал в свои права. Серая полоска света легла на седловину, и увиденное в этом свете оказалось страшнее ночного хаоса. Целой армии больше не существовало. Всё пространство впереди было забито искорёженной техникой, обгоревшими телами, выброшенным снаряжением. Местами мёртвые лежали так плотно, будто их специально складывали рядами. На некоторых из них ещё сохранялось выражение последнего усилия, на других — просто пустота. Отдельные гибриды, тоже подбитые в бою, валялись среди них как дохлые паразиты. Нолан вылез полностью и сразу присел. Шёл медленно, почти бесшумно, ступая между телами так, словно боялся разбудить саму землю. Несколько раз ему приходилось останавливаться и замирать, прислушиваясь, но враг, похоже, уже ушёл. Или, что было ещё страшнее, счёл работу завершённой и не нуждался в проверке. Он начал с того, что искал выживших. Никого не осталось, кроме пары раненых, которые затихли почти сразу после того, как он их обнаружил. Тогда в Нолане включилось что-то другое — холодная необходимость. Он начал смотреть. Не на трупы. На землю — на следы, расстановку стационарных орудий врага, которые, видимо, были в спешке брошены, на предполагаемые траектории обстрела... На саму форму бойни. И чем дольше он смотрел, тем ощутимее становилось мерзкое, липкое чувство внутри. Вражеские батареи были поставлены не на скорую руку. Их позиции готовили заранее. Каменные брустверы под лучевые установки были подогнаны так, чтобы бить именно по дороге, по которой пришёл их отряд, а не по противоположному направлению. Засыпанные щебнем минные карманы находились ТОЛЬКО на подходах со стороны той части армии Коалиции, вместе с которой шёл он сам. Обрушенный артиллерией склон перекрывал именно путь назад — и ни один из запасных отходов, которыми должно было бы воспользоваться подкрепление, не был даже тронут. Нолан медленно обернулся туда, откуда, по словам Хоксета, должны были прийти силы Аурелиона. Дорога на север тянулась пустой, серой и старой. Не просто пустой — нетронутой. Ни следов тяжёлых гусениц. Ни свежих колёсных вмятин. Ни обочин, примятых обозами. Ветер за ночь успел присыпать щебень лишь тонкой пылью, а на такой дороге большая колонна оставила бы шрамы, которые не скрыть никакому ветру. Подкрепления здесь не было. И не шло. Он проверил ещё дважды. Поднялся на уступ повыше, осмотрел дальний поворот, спустился к разветвлению старой дороги, где любая крупная сила должна была бы оставить хотя бы намёк на движение. Ничего. Только древний, мёртвый путь, которым давно никто не пользовался. А враг знал. Знал, что они придут сюда. Нолан понял это не сразу, а как-то сразу целиком, будто несколько разрозненных мыслей внезапно сошлись в одну. Их вели именно сюда. Засаду готовили именно против них. Никакая случайная разведка не дала бы врагу времени развернуть столько огня, подготовить такие позиции и перекрыть путь назад именно в нужный момент. Это был не удачный перехват. Это была встреча по расписанию. Он стоял посреди серой дороги и чувствовал, как холод заполняет его изнутри. Не страх. Не ужас. Что-то похуже. Понимание. Подкрепления не было. Их не послали навстречу помощи. Их послали сюда умирать. И сделать это мог только один человек. Хоксет.

***

Безо всяких объяснений и предисловий, во всём лагере стали спешно зажигать сигнальные мачты и стягивать к главной площади лагеря всех, кто не стоял на охранении. По лагерю медленно, как холодная вода по камню, разошлось страшное, ещё не оформленное до конца понимание: отряд, ушедший навстречу подкреплению, не вернулся. И, судя по тому, как спешно собирают войска, не вернётся уже никогда. Когда загремели сборные гонги, Эмили уже шла к площади почти бегом. Туда стекалась вся армия. Пехота Ордена выстраивалась квадратами. Части Свободных небес занимали место по флангам, всё ещё отдельно, всё ещё с внутренней неприязнью друг к другу, но сейчас эта неприязнь была смята одним общим, давящим ожиданием. Между рядами двигались знаменосцы. Вокруг факелов и прожекторов клубился вечерний дым. Над головами чернели силуэты самолётов, так и не убранных с боевого дежурства. Все ждали Хоксета. Генерал появился не сразу, и когда он наконец вышел на наспех сколоченный помост, тишина стала почти мёртвой. На нём не было ни следа недавнего боя — ни усталости, ни растерянности, ни даже обычной суровой раздражённости. Генерал выглядел тяжёлым и неподвижным, как сама скала, из которой его будто вытесали. Секиры покоились за спиной. Его маленькие глубоко посаженные глаза скользнули по тысячам лиц перед ним. Хоксет заговорил без паузы, без кашля, без подготовки — так, словно слова уже давно были вылиты внутри него и ждали только момента, чтобы хлынуть наружу. — Бойцы Коалиции… — начал он низким, хриплым голосом, и звук его речи тут же разошёлся по площади, отразившись от скал. — У меня для вас тяжёлые новости. По рядам словно прошёл холодный ток. Кто-то рядом с Эмили судорожно втянул воздух. Кто-то тихо выругался сквозь зубы. Но никто не перебил. — Часть армии, отправленная нами навстречу подкреплению из Цитадели… не вернулась, — продолжал Хоксет. — И само подкрепление… тоже не дошло до нас. В толпе сразу зашевелились. Сначала — не крик, а глубокий, почти звериный гул, рождённый одновременно тысячами глоток. Кто-то не поверил. Кто-то понял не сразу. Кто-то уже всё понял и потому молчал, сжав кулаки. Хоксет не дал этому гулу вырасти в хаос. — Они попали в засаду, — прорычал он, повысив голос. — Враг знал, куда они идут. Враг ждал их. Враг ударил сразу по двум нашим частям — по тем, кто шёл от Цитадели, и по тем, кто вышел им навстречу. И, судя по тем скудным сведениям, что нам удалось получить… — тут он сделал короткую, будто вынужденную паузу, — никто не выжил. Эмили почувствовала, как у неё внутри что-то обрушилось. На одно страшное мгновение она вообще перестала слышать Хоксета. Видела только, как движется его рот, как за его спиной дрожит свет прожекторов, как внизу в толпе кто-то закрывает лицо ладонью, кто-то смотрит перед собой стеклянными глазами, а кто-то уже кричит что-то яростное. Нолан. Слово не возникло в голове — ударило сразу в грудь. Она снова увидела его белые глаза, его улыбку — ту самую, последнюю, слишком лёгкую, слишком живую, сказанную на прощание шутку про десять секунд. В памяти вспыхнуло всё разом: его спокойный голос у костров, его совершенно искреннее желание понять людей, его нелепая, почти детская уверенность, что с ним ничего не случится. И всё это теперь обрывалось здесь. На этом помосте. В этой грязной хриплой речи. В этих ровных, заранее приготовленных словах. Нет... Только не снова... Эмили не заплакала. Слёзы даже не пришли. Пришло что-то другое — сухое, раскалённое, ледяное в своей ясности. Она вдруг отчётливо поняла, что Хоксет пользуется ситуацией. Он сообщал не о трагедии. Он её оформлял, придавал ей правильную форму, лепил из чужой смерти новое оправдание для себя. Рука Эмили сама легла на кобуру. Она не осознала этого сразу. Только почувствовала под пальцами знакомую шероховатость ремня, холод металла, который ждал внутри. Всё вокруг вдруг стало очень отчётливым. Воздух. Дым. Горячее биение крови в висках. Тёмная спина генерала на помосте. Небольшой зазор между его правым плечом и краем нагрудной пластины. Её можно было снять одним точным выстрелом. Одним. Она даже начала медленно тянуть пистолет наружу. Перед глазами на кратчайший миг встала картина: он дёргается, падает с помоста вниз, кровь тёмным пятном расплывается по доскам, площадь взрывается криками, а потом… потом будь что будет. Хоксет заговорил снова — и армия, уже качнувшаяся на грань паники, замерла, будто он схватил её за горло. — Посмотрите на меня! — рявкнул он так, что даже Эмили невольно подняла голову. — Посмотрите на меня все! Тысячи лиц вновь уставились на него. — Вы думаете, сегодня враг просто убил наших братьев? — продолжал генерал, и теперь в его голосе уже не было скорби. Только огонь. — Нет! Сегодня Спектр попытался ударить в сердце нашей армии! Он хотел не просто уничтожить два наших отряда — он хотел посеять в нас страх! Хотел, чтобы мы дрогнули! Хотел, чтобы мы начали озираться, подозревать, пятиться назад и шептать, будто победа ускользает от нас! Его слова шли по толпе, как волны по раскалённому металлу. — Но я спрашиваю вас: дрогнем ли мы?! — НЕТ! — откликнулись первые десятки голосов. — Начнём ли мы бояться этих скотин, которые режут из засады тех, кого не могут одолеть в честном бою?! — НЕТ!!! — Позволим ли мы нашим братьям уйти в землю без возмездия?! Теперь уже весь лагерь отвечал ему, и голос толпы становился страшнее любого артиллерийского залпа. — НЕТ!!!!! Хоксет шагнул вперёд, почти к самому краю помоста. Прожекторы резали его уродливый силуэт, делая его ещё массивнее, ещё чудовищнее. — Тогда слушайте меня! — заорал он. — Сегодня Спектр показал нам своё истинное лицо! Не лицо воина — лицо падальщика! Лицо труса! Он бьёт из темноты, потому что знает: в прямом сражении ему конец! И потому я говорю вам — не сегодня завтра, но очень скоро, мы заставим его заплатить за каждую жизнь, за каждый труп, за каждую пролитую каплю крови! Мы раздавим его! Мы вгоним его в скалы Неизведанных земель так глубоко, что сами камни будут выть от его боли! А если кто-то из вас думает, что жертва наших погибших была напрасной… — он резко распрямился и вскинул руку. — …то пусть лучше скажет это прямо сейчас мне в лицо! В ответ площадь взорвалась рёвом. Кто-то поднял знамя. Кто-то ударил кулаком в щит. Сотни глоток начали выкрикивать одно и то же, сначала рвано, потом уже слитно: — За погибших! За Коалицию! — Смерть Спектру! — Кровь за кровь! — Ура генералу Хоксету! Эмили стояла среди этого безумия, до крови сжимая рукоять пистолета под полой плаща. Она видела, что он сделал. Видела слишком ясно. Он только что взял их горе, их страх, их потерю — и выковал из этого новую клятву верности самому себе. Если бы она выстрелила сейчас, площадь бы не замерла в прозрении и не узнала бы правды. Кто знает, как бы это потом обернулось как для неё самой, так и для игроков. И в тот самый миг, когда вой толпы стал почти невыносимым, у самого дальнего края площади произошло движение. Сначала никто не обратил внимания. Просто один из внешних постов вдруг качнулся в сторону. Потом ближайшие солдаты начали оборачиваться. Ряды дрогнули. Крик шёл ещё секунду, по инерции, но затем стал ломаться, рассыпаться отдельными голосами. Что-то пробиралось к свету из темноты между палатками. Кто-то шёл. Один. Пошатываясь. В разорванной, почерневшей форме, почти неузнаваемый под слоем пыли, крови и засохшей грязи. Один рукав висел лохмотьями. Половина лица была испачкана чем-то тёмным, будто его волокли по земле. Шаги были неровными, но в них всё ещё держалась какая-то упрямая сила, не дававшая телу окончательно рухнуть. Солдаты расступались перед ним сами, ещё не понимая, кого именно видят. Потом кто-то у самой передней шеренги выдохнул чужим, севшим голосом: — ...Нолан? И имя, как искра по сухой траве, побежало по площади. — Нолан! — Это Нолан! — Он жив… — Он живой! — Он здесь! Эмили почувствовала, как у неё перехватило дыхание. Замер и сам Хоксет. Нолан вышел в круг света, поднял голову — и стало видно, что это действительно он. Бледный, истощённый, с пустыми от усталости глазами и таким лицом, будто за последние часы он успел увидеть слишком много даже для этой войны. Все замолчали. И именно этот миг разорвала одна его единственная фраза: — Генерал лжёт!